В. К. Себя расчленить невозможно. Конечно, для тех насельников, которые живут и молятся на Афоне, все мы, приезжающие туда, туристы. Но я себя никому не навязывал, ни к кому не приставал, а ходил в сторонке и впитывал в душу неповторимые ощущения. Тем более, меня возил по дорогам Афона на какой-то раздолбанной машине без тормозов отец Давид, русский монах. Он водил это подобие машины как заядлый автогонщик. К тому же на каждом повороте петляющей дороги стоят кресты. Так мой сопровождающий успевал на полной скорости широко, с чувством на них перекреститься, придерживая руль только левой рукой. А крестами этими отмечены особые в духовном плане места. Тут либо кто-то из святых являлся монахам, либо ещё что-то очень важное происходило.
B. C. Как так получилось, что вы смогли отправиться в путешествие? Я наслышан, что для посещения этих мест нужно особое разрешение местных афонских духовных властей.
В. К. Сейчас это элементарно. Я ездил с семьёй. Мы жили в великолепном отеле, расположенном недалеко. И вот в этом отеле, как дополнительная услуга, предлагалась такая поездка. Единственное ограничение для посещения – не более шести человек в день.
B. C. Всё-таки соблюдают режим, чтобы не мешать монахам жить своей жизнью, совершать то, ради чего они и приехали на святую землю Афона.
В. К. Иначе бы туристы всё истоптали.
B. C. А в нашем русском монастыре святого Пантелеймона довелось побывать?
В. К. Да, я там был. В разработанном для нас маршруте он оказался последним для посещения и, грешным делом, меньше всех мне понравился. Там сделан такой современный евроремонт, так всё сияет, всё отполировано, что я даже растерялся. Потом меня расстроил один монах. Мы побывали на службе в храме (единственный храм, куда нельзя было заходить в рубашке с короткими рукавами), выходим (со мной в группе были такие мощные бритые ребята – в наколках и во всём блеске всевозможных подобных «атрибутов» для их идентификации – видимо, приехали замаливать грехи, что натворили в России), и тут этот монах встречает нас и ведёт в иконную лавку, расхваливает имеющиеся там иконы, которые будто бы все до одной написаны искусными иконописцами. И цены за эти иконы называл совершенно безумные. А я смотрю – все они бумажные, наклеены. Я ему говорю: «Отец, ты же обманываешь». А он в ответ: «Всё во благо Господа, всё во благо. Пусть покупают. Главное вера». У меня это лукавство вызвало неприятное чувство.
B. C. Пришлось на Афоне что-то написать, зарисовать?
В. К. Я сделал много небольших походных рисунков, набросков. Кстати, я не знал, что на Афоне хранятся мощи Иоанна Златоуста, его голова с нетленным ухом. Нам её вынесли, и мы приложились. В специальном ларце открыли верхнюю крышку. Внутри череп благоуханный. Потом открыли отдельно с правой стороны и показали нам нетленное правое ухо, в которое великому святому ангел нашёптывал. Настолько это всё потрясает! В Андреевском скиту я приложился к черепу Андрея Первозванного. Когда-то эта святыня была русской. Для меня, я не знаю почему, но всё, что делалось людьми на протяжении многих столетий на этой земле (а Афон знал и захваты, и разрушения, и восстановления из пепла) уже само по себе вдохновляет. Мне было интересно разглядывать то, что было сделано руками человека, но и то, что было первично до этой работы. Вот камень, и мне интересно размышлять о том, как он реагирует на то, что его точит вода. Или циклопическое нагромождение скал. Как ни крути, но всё, что делает человек, пусть хоть и века это простояло, всё равно призрачно относительно того, на чём творение его рук стоит. Поэтому я много рисовал камней, пытаясь прочувствовать, как две горы существуют одна на фоне другой, как между ними струится туман, который то что-то покрывает, скрывает от взгляда, то внезапно что-то выделяет, обнаруживает на одном из склонов. Подобное можно проследить в любом месте, но то, что это происходит на Афоне, всё переживается намного обострённее.
B. C. Там невольно должно возникать чувство благоговения – ведь мы столько знаем об этом месте, столько читали о нём, в глубине души всё узнанное переживали. Композиция большой картины, которую мы только что с вами смотрели и которую вы сейчас заканчиваете, сложилась у вас в уме именно там?
В. К. У меня сейчас составляется целый цикл под названием «Афон». Первую работу из него я написал около двадцати лет назад. (Она сейчас находится в частном собрании, но репродукцию её я помещаю во все свои художественные альбомы и книги, а мой друг композитор Буцко до сих пор сетует – как я мог расстаться с этой работой, потому что для него она имеет какое-то важное, сущностное значение. Я внял его увещеваниям, попытался написать варианты той картины, но у меня ничего не получилось). И когда я вновь приехал на Афон, то памятуя о том, что надо что-то конкретно сделать, чтобы утешить своего друга, любимого мною композитора, я и начал писать эту работу.
