А. К. И то, и другое. Николай Иванович Кочин провёл в сталинских лагерях десять лет. Были репрессированы Патреев, Штатнов, другие писатели. Не все они остались в живых. Погиб Павел Петрович Штатнов. Пять лет в лагере и восемь лет в ссылке пришлось провести мне. И хотя затем все мы были реабилитированы, понемногу вновь начинали печататься в выходивших в пятидесятые годы в нашем городе альманахах «Волжские огни» и «Волжский альманах», практически вновь становясь на ноги, но с кляпом во рту. Были напуганы, больше писали на потребу фальшиво понимаемой идеи партийности литературы. В издательствах и редакциях прямо предупреждали – чтоб никакой критики. Только положительные герои. Дело доходило до того, что за рассказик про пьяницу или что-нибудь в этом роде Главлит пускал под нож уже отпечатанный номер альманаха, и его приходилось составлять и печатать заново.
B. C. Извините, Александр Герасимович, за прямой вопрос, но вы можете, если не захотите, на него не отвечать. Не с этим ли связано ваше «молчание» в те годы, да и долго потом?
А. К. В той обстановке, о которой я рассказал, одни откровенно врали, пытались как-то приспособиться, другие пили, треть пытались говорить хотя бы какую-то часть правды, но через Главлит это почти никогда не проходило. Я же рассказал про пущенный под нож альманах. А меня после освобождения сначала просто не печатали, потом самому не хотелось врать. Ведь о том, что мы пережили в лагерях, не только писать – говорить боялись. Да и тема эта для разговоров не из приятных.
B. C. Уж коль мы невольно затронули тему жертв и палачей, то очень хочется вас спросить – как всё это происходило? Ведь вот жили рядом нормальные люди, и вдруг начался психоз, начались нелепые обвинения, затем суды, лагеря, поселения…
А. К. Да просто начали уничтожать друг друга с невероятной жестокостью, как пауки в банке. Следователь понимал, что меня судить не за что. Но у него такая работа, нужно было что-то придумать и посадить. От него этого требовало начальство.
B. C. Которое потом тоже посадили?
А. К. Да. Следователь, который вёл моё дело, ещё и заочно учился, поэтому во время допросов я помогал ему выполнять контрольные работы. Но один раз он услышал, как кто-то открывает дверь кабинета, и тогда со всего размаха как ударит меня рукояткой пистолета, да так, что всё лицо разбил. Когда же посторонние ушли, мы вновь сидели, решали задачки. Я ведь понимал, что он так должен был поступить, чтобы его самого не наказали.
B. C. А вы знаете, кто написал донос, по которому вас арестовали, а затем и вынудили подписаться под признаниями в самых нелепых преступлениях?
А. К. Знаю, и даже встречался с ним после того, как вышел из лагеря. Он читал лекции, разъезжал по районам области. Но нам обоим было очень неловко от произошедшей встречи. А что касается нелепости обвинений, так одного нашего горьковского писателя посадили вообще за то, что он якобы хотел из пушки с правого высокого берега Оки расстреливать Автозавод. Как бы он мог это сделать, где бы он достал пушку?.. Но ведь обвинили. Время было такое.
B. C. Скажите, Александр Герасимович, вы сейчас над чем-то работаете?
А. К. Слеп я почти, но потихоньку пишу по трафарету. Работаю над повестью «Хитрый Егор». Сейчас как раз заканчиваю главу «Хитрый Егор перестраивается».
Писатель разрешает мне посмотреть книги в шкафу. Все они, а их очень много, с автографами авторов. Толстые романы известных писателей и тощие первые книжки начинающих, поэзия и проза. С разрешения Александра Герасимовича делаю несколько выписок из дарственных надписей.
