На этом наш разговор и закончился. Солоухин не стал шуметь, возмущаться, требовать. Стихи в журнале вышли, но наши личные отношения этим эпизодом были как бы немного подпорчены. Тем более, Солоухину передавали, как я выступал и против публикации у нас некоторых его рассказов. Но я никогда не стеснялся и не боялся открыто говорить своё мнение о произведениях разных авторов. Друзья мои, если всё правильно понимали, так и оставались друзьями. А если случалось, что обижались – так что же это за друзья? Вот так же и Солоухин… Как-то года два назад позвонил мне Александр Арцибашев и позвал на вечер Солоухина, который он должен был проводить. Мне пришлось на это приглашение ответить так:
– К сожалению, я могу сказать не юбилейную речь. Могу, конечно, поговорить о его прозе, поэзии. А если высказать правду – которую сам Солоухин любил выдавать встречь, в противовес, – мне такого говорить не хочется. Да и тебе на вечере это не нужно.
B. C. Спасибо, Анатолий Анатольевич, за столь обстоятельную беседу. Понимаю, что обо всём, происходившем с вами во время работы в редакции журнала «Москва», можно говорить долго. Тема эта почти неисчерпаема, потому и надеюсь на продолжение нашего разговора в будущем.
Валерий Сдобняков. В этой уже третьей нашей беседе я хотел бы с вами поговорить о литературах национальных республик. За свою большую творческую жизнь вы переводили на русский язык не только стихи разных поэтов, писавших и пишущих на языках народов республик, входивших в СССР, народов современной России, но и на тех языках, которые для нас всегда были иностранными (чешском, сербском, македонском, хинди, бенгали, болгарском, арабском, монгольском…). Чем для вас была важна и интересна эта работа?
Анатолий Парпара. Вы сейчас сказали о переводческой деятельности. Но ведь главное для поэта в том, что, прежде чем появилась возможность перевода, должна была появиться необходимость этой работы. Нельзя заниматься переложениями с одного языка на другой только для того, чтобы проверить технику стихосоздания. Техника в переводах играет скучную роль. И не приносит радости открытия.
B. C. Я могу привести множество примеров, когда благодаря именно техническим навыкам в стихосложении поэты издавали огромное количество переводных стихов.
А. П. Вы говорите о тех ремесленниках, для которых оплата, заработок – цель прагматическая, мало чего общего имеющая с творчеством. И классики советского перевода на этом зарабатывали деньги. Но… Один из них, Яков Козловский, остроумно провёл точную грань между национальными мастерами и подмастерьями:
B. C. Тогда как случилось, что вы стали переводить?
А. П. Я начал переводить совершенно неожиданно для себя. В 1969 в Москве проходило пятое всесоюзное совещание молодых писателей. Я был в семинаре Егора Исаева, Сергея Васильевича Смирнова и Виктора Кочеткова. Обсудили моё творчество – с замечаниями, с некоторыми жёсткими словами. Но всё это пошло мне на пользу. К тому времени я уже понимал, что жёсткая критика – оздоровительная критика. После моего обсуждения подошёл ко мне башкирский поэт Мухамад Ильбаев и говорит: «Анатолий, завтра будет моё обсуждение, вы переведите мои стихи». Я отвечаю, что никогда не переводил и не знаю, как это делать. А он настаивает: «Знаете, ну совершенно некому больше. А я слушал ваши стихи и понял для себя, что вы самый близкий мне по настроению, по восприятию мира, по трудовой основе, по природе своей». Что делать? Взял я у него подстрочники двух небольших стихотворений, приехал домой (а я тогда жил в коммуналке, в одной комнате вчетвером с матерью, отцом и братом). И, когда все заснули в двенадцать часов ночи, вышел на кухню, сел за стол и стал думать, как перевести его стихи. В подстрочнике они звучали так:
«– Девушка, у которой половина лица – солнце, и половина – луна, можно с тобой посидеть?
– Мальчик, у тебя ещё нет тепла, тебе рано со мной сидеть.
– Девушка, у которой половина лица – солнце, и половина – луна, можно с тобой посидеть?
– Старик, у тебя уже нет тепла, тебе поздно сидеть со мной».
