Незадолго до этого, 15 сентября он сокрушался: «Демократический погром в партархивах осложнил ситуацию, отодвинул работу с главными материалами о поэте. Придётся начинать с нуля. Надежды не теряю».
А весной того же года, а точнее 10 мая, Валентин Иванович спрашивал у меня, одновременно негодуя:
«Юность» № 2 видели? Там Богуславская (жена поэта Андрея Вознесенского – В. Ц.) столько дезинформации подбросила… зачем они лепят такие «горбушки»? Запутывают только. Или морочат голову сознательно?
Макаров ушёл в подполье. Думаю, что навсегда».
В том же письме Скорятин сообщал другие текущие новости:
«Веронике Витольдовне звонил на днях. Уже после передачи. Мило поговорили. Поздравил её, пожелал здоровья, настроения. Сговорились (в который раз!) о встрече. (Всё собираюсь!..) Но как выйдет, не знаю. И при всём при этом – она ни слова о публикациях в «Журналисте», а я ни слова о её выступлении на радио России. Вот так. Ни мира, ни войны. Странная ситуация. Любопытная…»
Ранней весной, 11 марта всё того же 1991 года, Валентин Иванович поведал мне неординарный случай из жизни «демократической» Москвы:
«…у депутата Ю. П. Власова (знаменитый спортсмен, Олимпийский чемпион, журналист – В. Ц.) (моего давнего знакомца) исчезли из квартиры редкие («старые») книги, касающиеся ВУК-ОГПУ, другие материалы и его собственные дневниковые записи. Причём, он сказал, что его «хату» и раньше посещали гепеушники, знакомились с материалами, но ничего не трогали. Сейчас же пошли на «беспредел».
B. C. Я с содроганием вспоминаю те годы смуты. Конец 80-х и начало 90-х явили собой бандитский беспредел как со стороны уголовников, так и со стороны самого государства, со стороны тех, кто захватил в нём власть. Кажется, всё самое низменное и ничтожное явилось в мир, чтобы его обворовать, унизить, разрушить. Но противнее всего было видеть циничное предательство, публичную подлость тех, кто сейчас являют собой «выдающихся деятелей культуры». Их награждают самыми высшими орденами страны, государственными премиями.
В. Ц. Да, вы правы. Но я всё-таки продолжу цитирование писем Скорятина, потому что мне кажется, что его мысли, замечания, предчувствия очень важны для истинного понимания происходящих в нашей стране процессов уже в сегодняшнее время. За строками писем не всегда видна была та тяжёлая искусственно созданная атмосфера, в которой трудился журналист, но иногда она всё же прорывалась, когда ему хотелось хоть как-то разрядиться от нервного напряжения.
«Ограничил все контакты. По книге много ещё технической работы будет… И всё же. Случайные встречи в редакции происходят. Опять налетел на меня этот злыдень – Ким Израилевич Ляско. Именует меня не иначе, как продолжателем дела Колоскова. Я этому кретину популярно объяснил, что моя версия существенно расходится с колосковской…», «…я никого ни в чём не обвиняю, я просто восстанавливаю события. А если воссозданные события представляют Бриков в неприглядном свете, то моей вины в этом нет. О своём добром имени надлежало заботиться самим Брикам, а не Киму Израилевичу…»
Всё тот же Ким Израилевич, придя как-то в ГММ, довёл там директора музея Светлану Стрижнёву до такого состояния, что она вся взъерошенная и бледная выскочила из собственного кабинета, оставив там агрессивного от злобы почитателя Бриков.
«Ляско – мелкий человечишко, – писал мне Скорятин чуть позднее, – и Вы, несомненно, правы. Не стоит вступать с ним в споры. За семейку Л. Ю. Брик он готов выцарапать глаза. Злобен, агрессивен, непримирим. Прямо-таки цепной пёс!»
Конечно, наша переписка не могла обойти своим вниманием дочь и внука великого советского поэта:
«С Патрицией, естественно, встречался. На самом финише, т. е. в день накануне отлёта её взял инициативу в свои руки, – писал Скорятин 25 сентября 1991 года. – Вырвал её из рук «почитателей», всевозможных клюшек и чайников, ворвался вместе с ней в кабинет Стрижнёвой и затеял «интервью». Потом уже сам не мог отбиться от неё. Весь дальнейший сценарий (её беседа с представителями фонда культуры, нахальной девушкой из газ. «Труд», чаепитие, поездка в посольство за паспортами и т. д.) был сломан. Музейные дамы верещали от возмущения. Но делали это, честно сказать, с симпатией ко мне. Патриция заинтересовалась нашей беседой. Договорились продолжить это «интервью» в октябре. Вот так».
