«Отсюда русский бог в глазах нашей расы (русские, конечно же, не нация, а раса в силу своей этической, духовной и интеллектуальной исключительности) долженствует быть силой высокоорганизованной, дисциплинированной, деловой, отнюдь не склонной к рефлексии, наступательной и трактующей собственность как святыню. Но нет: русский бог, в отличие от удобного бога протестантов, хотя и грозен, но благостен до умиления, всеснисходителен, ненавистник имущественности и меркантилизма. Следовательно, в данном случае бог мыслится как продолжение идеального качества, как наивысшее выражение свойств и чаяний, которые характерны для духовно и этически развитого индивидуума.
Вот этот-то, казалось бы, частный случай и загоняет учение Фейербаха в тенета неразрешимых противоречий. Принципиальнейшее из них заключается в том, что если бог есть то, чего нет в силу условий земного существования, доминанты слабостей и страстей, тогда бог представляет собой понятие фундаментально положительное, а человек — понятие фундаментально отрицательное, и, значит, религия есть осуществленный разлад человека с богом, не имеющий никаких причин для бытования в качестве религии. То есть если бы человеческое сознание функционировало по Фейербаху, то хомо сапиенс никогда не знал бы религии не только в ее высших выражениях, но и вообще...»
Дверь широко распахнулась, и в кабинет к Петушкову вошла жена. Стоя на пороге, она схватила себя за щеки и простонала:
— Виктор, у нас потоп!
— В каком смысле? — осведомился Петушков, в эту минуту еще витавший в высоких сферах и неспособный вникнуть в простые, называющие слова.
— Ты что, совсем плохой?! — сердито сказала ему жена. — В обыкновенном смысле, в том смысле, что водопровод сломался и на кухне у нас потоп!
— Хорошо. А я-то тут при чем? Сломался водопровод — так позвони в управу, в жилищно-эксплуатационную контору, или куда там еще следует позвонить!..
Жена посмотрела на него жалеючи и с издевкой одновременно, как все смотрят на каламбуриста, когда он скажет незадавшийся каламбур. Петушков крякнул, поднялся из-за стола и отправился вслед за женой на кухню, бережно неся в голове, как в дорогой посуде воду носят, начало следующей фразы: «Поскольку сознание ущербного существа...»
Жена его была человек практический и давно уже позвонила куда следует, так что не успела она всласть наахаться, стоя в промокших тапочках посреди кухни, как явился Вася Самохвалов со старинным фибровым чемоданчиком, в котором он держал свой сантехнический инструмент. К нижней губе его прилип погасший окурок, Вася был мрачен и на вопросы не отвечал.
Провозившись с четверть часа под кухонной раковиной, он проверил ток горячей воды, ток холодной воды и сказал, вытирая руки о промасленные концы:
— В принципе могли бы и сами починить. Тут делов-то на пять минут.
Петушков заметил:
— Вообще-то еще семьдесят тысяч лет тому назад человечество выдумало разделение труда: кто-то пишет книги, кто-то чинит водопровод...
— Знаем мы ваше разделение труда! — отозвался Вася Самохвалов. — Кто-то ворует, а кто-то пашет, как белый слон.
— Вы на что намекаете?
— Вот на что: я человек русский, дружу с кувалдой и не люблю, когда мне говорят зажигательные слова.
«Поскольку сознание ущербного существа, —
— писал Петушков, после того как Самохвалов ушел, оставив по себе запах пота и какое-то неприятное электричество, —
