— У меня,— говорит Четвертый,— установлена своя строгая такса. Если с производственного совещания ухожу... Заметьте, ухожу, а не удираю... Удираю я только с партийных собраний... Я даже с заседаний не удираю, а их покидаю. Итак, если я ухожу с производственного совещания, я пью сто грамм водки и три кружки пива, не больше. Если покидаю заседание отдела,— двести водки и пять пива, не больше. А если удираю с партсобрания,— пью водку, вино, пиво в любом количестве и любом сочетании. Тут тоже есть свои различия, но они идут по другой линии. Партийные собрания тоже, как вам известно, разделяются на текущие, одобряющие и обличающие. Текущие я ценю в пятерку, не более. Одобряющие — до десятки. А на обличающие у меня ограничителей нет. Сегодня я удрал с обличающего. Вскрыли у нас какие-то попустительства и шатания. И даже искривления серьезные. Так что сегодня я, как говорится, весь ваш. Ну, за что? Ваш тост, коллега!
Из дневника Мальчика
На уроке по истории Страны произошел крупный скандал. Учитель рассказывал о героическом прошлом. Потом спросил, какие имеются вопросы. И я подкинул ему вопросик.
— Ходят слухи, будто именно в эти годы много миллионов людей было репрессировано ни за что. Правда это или нет?
Класс замер. Учитель начал мямлить что-то об отдельных перегибах и ошибках, которые были своевременно замечены Партией и преодолены. Сослался на материалы съездов Партии. Обрушился на клеветников, которым не дают покоя наши успехи. Заговорил о тлетворном влиянии Запада и идеологических диверсиях. В общем, выдал нам полный набор идеологических помоев, который мы и сами десятки раз слышали и читали и знали назубок. Прозвенел звонок. Урок кончился. Учитель побежал к директору с докладом о ЧП /чрезвычайном происшествии/ на уроке. Ребята окружили меня и сказали, что я сморозил глупость, и разбежались подальше. Осталась одна Она.
— Не беда. Ничего они тебе не сделают. Сейчас не те времена.
После уроков со мной имел беседу секретарь комитета СКМ. Сказал, что будет персональное дело. И выговора мне не миновать. Потом меня позвали к директору. Там сидели учитель истории, наш классный руководитель, секретарь партбюро и еще какой-то незнакомый тип. Часа два они выматывали мне душу. Добивались, что я хотел сказать своим вопросом, откуда узнал. Я сказал, что об этих репрессиях болтают все. Это общеизвестно. А я просто хотел спросить, насколько эти слухи соответствуют истине. Ответ учителя меня вполне удовлетворил. Если хотите, я могу повторить. Но они не унимались и клонили к тому, что мой вопрос — идеологическая провокация.
Потом вызвали родителей в школу. Мать вернулась в слезах. Отец не сказал ничего, но был мрачен. Друг куда-то испарился. Только Она зашла, пригласила прогуляться.
— Плюй на все,— сказала Она.— Проглотят! Не те времена!
— То, что ты называешь «не те времена», давно прошло,— сказал я.— Сейчас везде ощущается какое-то озверение. Словно ждут все чего-то. И на всякий случай демонстрируют свою готовность на любую пакость.
— Обидно, конечно, срываться на таком пустяке,— сказала Она. — Если уж и бить, так бить. К удару надо готовиться. А для этого надо уметь затаиться. Будем надеяться, что все обойдется.
Исповедь Самосожженца
Но ведь рассуждать можно и иначе, говорил я себе, оставшись один. Почему следует принимать во внимание реакцию очевидцев? И адекватна ли их реакция состоянию их духа? А Христос? Он же принес жертву, и те, ради кого он это сделал, насмехались над ним. А так ли? Кто насмехался? Были же такие, кто страдал вместе с ним и за него! К тому же Христос не добровольно полез на крест. На то была не его добрая воля, а воля Божия. И воля властей, к тому же. И воля многих других людей. Нет, ситуация Христа к нам никак не подходит. У нас жертва типа жертвы Христа стала настолько обычным делом, что на нее уже никто не обращает внимания. Она уже не воспринимается как жертва. В нашей ситуации вопреки здравому рассудку жертва должна быть сделана ради всех. И потому она должна быть сделана против всех. Один против всех!
Я почувствовал, что я вышел на путь, ведущий к открытию некоей формулы жизни. И, измученный, заснул под утро. И увидел я светлый радостный сон. Первый светлый сон за все последние тридцать с лишним лет жизни. И последний. Мне приснилось, как мать привела меня в церковь на причастие или исповедь /или то и другое, сейчас я уже не помню, как называются эти процедуры и в чем они конкретно заключаются/. На другой день я отправился в церковь — посмотреть, что это теперь такое.
Пути исповедимые
