…А вот наши бомберы — молодцы. Надо же куда махнули — на Берлин! Когда это было? Кажется, 7 августа. А сегодня десятое. Значит, три дня назад. Ну, наши-то соседи все знают об этом. Это группа из их дивизии. Откуда-то из Эстонии, говорят, летали. Может быть, с Эзеля, куда Ефимов и Алексеев недавно ушли. Представляю себе, как забегали фашисты, когда на их логово посыпались бомбы. Рассказывают, что в Берлине даже светомаскировки нет. Ничего, еще несколько таких налетов, и поймут, что к чему. Водил группу наших бомбардировщиков полковник Преображенский. Говорят, что этот Преображенский родом из Вологды. Неужели земляк? Посмотреть бы, какой он. Здорово дал фашистам, ничего не скажешь. И это в то время, когда Геббельс кричит, что русская авиация уничтожена…
Где-то далеко прогремел одинокий выстрел. Я поднял край палатки, прислушался. Вокруг, как и прежде, была тишина. Может, разбудить Тенюгина? Не пора ли, что называется, садиться в готовность? Но Володя так сладко спит, что поднимать его жалко. Не снится ли ему наш последний вылет перед дождями? Возвращаясь с задания, мы в тот раз заметили, что со стороны Ленинграда курсом на юг идет «Хейнкель — 111», и, конечно же, устремились за ним. Но он спикировал и, отстреливаясь, стал уходить на бреющем. Тенюгин сумел дать по нему несколько очередей. Он поразил стрелка, вывел из строя правый мотор. Но «хейнкель» продолжал лететь на одном моторе. Еще бы одну хорошую очередь по нему, и все было бы кончено. Но тут откуда ни возьмись два фашистских истребителя. Мы кинулись за ними. Но истребители боя не приняли. Они ушли вверх и исчезли в синеве неба. Ушел и подбитый Володей «хейнкель»…
Припоминаю подробности этого боя, наблюдаю, как полотно палатки пропитывается светом, и вдруг слышу осторожные шаги, В палатку тихо входит дежурный по стоянке матрос Ваня Гомонов, невысокого роста, необычайно подвижный и деятельный паренек,
— Товарищ лейтенант! — громким шепотом говорит он. — Гудит где-то…
Поспешно покидаю палатку, прислушиваюсь. Сомнений нет, где-то недалеко идут немецкие самолеты.
— Тревога, Ваня! — кричу я, а сам в самолет — и в воздух.
Не успеваю набрать и двухсот метров, как в стороне уже вижу темные силуэты фашистских штурмовиков. Пятерка МЕ-110 пикирует на аэродром. Делаю резкий разворот и бросаюсь на ведущего. Вражеский стрелок с соседнего самолета дает очередь по моей машине. Барабанной дробью прокатывается эта очередь по деревянному фюзеляжу И-16. Впрочем, мой самолет держится нормально, и я атакую вторично. Но МЕ-110 уже сбросили бомбы. Сизый дым заволакивает стоянку и край леса. Надежда, что мне на помощь придет Тенюгин, рушится. Я атакую то одного, то другого фашиста. Обороняясь, «мессершмитты» образуют круг над аэродромом. Потом они вытягиваются в цепочку и уходят. Я нападаю на машину, идущую последней, и даю по ней очередь. Огненная трасса уходит влево. Беру поправку на погрешность прицела и бью по левому мотору «мессершмитта». Машина дымит, но продолжает уходить почти на прежней скорости. Отчаянно строчит вражеский стрелок. На правом крыле моего самолета уже есть дырки. Я веду огонь, но безуспешно. «Мессершмитты» прижимаются к земле и на большой скорости уходят. Я некоторое время преследую их, а потом возвращаюсь. Может прийти другая группа вражеских самолетов.
Наконец взлетает Тенюгин. Он догоняет меня, пристраивается. Что ж, вдвоем веселее.
Минут через двадцать мы приземляемся. С тяжестью на душе выбираюсь я из кабины. Не сбил! Ни одного самолета не сбил! А какие были условия! Как на полигоне…
Расстегиваю лямки парашюта. Наш моторист Алферов помогает мне снять его.
— А здорово вы их, товарищ лейтенант! — явно пытаясь утешить меня, говорит он. — Только, наверное, бронированные они, не пробить…
— Дело не в броне, Борис, Тут другое. Вспомни, как дрался Гусейн Алиев. Считанные минуты — и два самолета сбиты. Такие же, как эти, самолеты. У него тогда закончились боеприпасы, а то и третий «мессершмитт» врезался бы в землю. Значит, бить их можно. А у нас, ты же знаешь, сбился прицел. Я думал, что мы его утром отрегулируем. А тут вылет— Лицо Алферова делается озабоченным.
Понял, товарищ лейтенант!
Ну вот, а теперь передай инженеру: пусть оружейники займутся прицелом.
Отчеканив «Есть!», Алферов положил парашют на стабилизатор и побежал к оружейной палатке, Тенюгин тщательно осмотрел мой самолет.
Везет тебе. Столько пробоин — и ни одна пуля не задела кабину! — Он помолчал немного, крутя в руках шлем. — А все же ты зря вылетел один. Надо было разбудить меня, пошли бы вместе.
Каждая секунда была дорога, Володя.
Вообще-то да, — сказал Тенюгин. — Я едва успел добежать до самолета, как они уже начали пикировать. И бросили бомбы опять в тот же угол, что и в прошлый раз. И опять никого не задели, только лес попортили. Три бомбы настоящие, остальные, как и тогда, жестянки. Ну и дыму от них!
