В нашей эскадрилье во время штурмовки мужественно боролись с огнем и спасли свой истребитель старшина Коровин и сержант Боков. Техник Грицаенко и моторист Алферов сбили пламя с моей уже загоравшейся было машины.
Невиданную храбрость и боевое умение проявил во время вражеского налета инженер полка по вооружению Потапенко. Он давно уже искал случая опробовать сконструированное им «реактивное ружье». За основу была взята балка для пуска реактивного снаряда, которая устанавливается под крылом самолета. К этой балке Потапенко приделал ложе и пусковое устройство, протянул от него два провода на аккумулятор. Заряженное 82 — миллиметровым снарядом «реактивное ружье» крепилось на стойке.
Мне довелось наблюдать пробную стрельбу из этого ружья. Разговоров после нее было много.
Хорошая вещь, — утверждали одни.
Да, но, если будет налет на аэродром, вы, товарищ капитан, и носа высунуть не успеете, как вас схарчат «мессершмитты», — говорили другие.
Инженер улыбался:
— Авось не схарчат…
И не схарчили. Во время налета, когда свистели пули, рвались снаряды и бомбы, капитан Потапенко, пренебрегая опасностью, установил свое «реактивное ружье» и открыл огонь по вражеским самолетам. Выпущенный им снаряд попал в фашистский самолет. Летчик поврежденной машины резко отвернул ее в сторону и столкнулся с соседним самолетом. Объятые пламенем, два вражеских стервятника упали на землю. Потапенко верил и не верил в свою удачу. «„Мессершмитты» сами столкнулись», — говорил он позже. Но видевшие все это техники уличили инженера в излишней скромности.
21 августа 1941 года, через день после вражеского налета, было объявлено, что мы летим получать новые самолеты.
Двухмоторныи транспортный самолет уносит нас все дальше от Ленинграда. Стрелка высотомера, установленного над дверью пилотской кабины, показывает сто пятьдесят метров.
Примостившись на сумке с парашютом, я гляжу сквозь стекло иллюминатора на проплывающие внизу дороги, рощи, речушки, деревни. Милая сердцу земля.
Трудно поверить, что мы уже не на фронте, что с каждой минутой все дальше уходим от его зловещих пожарищ и рябого от зенитных разрывов неба.
Ровно гудят моторы. Вместительный корпус старенького ЛИ-2 слегка вздрагивает. Мы летим на авиазавод за самолетами. Возглавляет нашу группу новый командир, капитан Уманский. Места в самолете хватило всем. Кто устроился на откидных сиденьях, кто, как я, сел на парашют, взятый с собой для обратного полета на истребителе.
Сегодня я впервые лечу на самолете в качестве пассажира. Дверь пилотской кабины открыта, и мне виден командир корабля — пилот, управляющий самолетом. Ни шлема, ни очков, одни наушники на голове. И сидит сбоку, как шофер в машине. Справа от него — второй пилот. Командир, не торопясь, закурил, потом передал управление своему напарнику и вышел к нам. Справившись о нашем самочувствии, вернулся в пилотскую, сел в свое кресло и развернул газету. Как странно все! Ничего общего с истребителем. Атмосфера полного спокойствия, неторопливости. Пилоты беседуют между собой. Путь прокладывает штурман.
Говорят, истребители — народ беспокойный, энергичный, в решениях быстрый. Ничего не поделаешь — по машине и характер! У нас ведь сложа руки не посидишь, да и маршрут за тебя никто прокладывать не будет. Везде все сам. Ты и летчик, и штурман, и стрелок, и радист, и бортмеханик. И если тебя на истребителе до ветру приторопило — терпи до посадки. А здесь конструктор предусмотрел все, даже туалет. Ишь, на дверях вычерчены два нуля.
Осматриваюсь. Все ребята наши смотрят в иллюминаторы, беседуют.
— Михаил Иванович, — обращаюсь я к Багрянцеву, — как тебе нравится этот корабль?
— Старенький, но ничего. — Багрянцев окидывает взглядом пассажирскую кабину.
— А летать на таком хотел бы? Он улыбается, Нет. Мне по душе истребитель.
— Я тоже истребитель не променяю ни на какой другой, пусть даже самый комфортабельный самолет, — говорю я. — Понимаешь, на истребителе ты свободен, как птица: высота, стремительность, маневр! Обрушится «мессершмитт» на такую машину, как эта, — что она сможет? А попадись он тебе или мне, когда мы на истребителях, — в два счета пристукнем!
Багрянцев соглашается.
— Это верно. Но у них, — он кивает в сторону пилотской кабины, — у них своя романтика. Доставляют срочные грузы, эвакуируют раненых с фронта. Летают в непогоду, да еще ночью, А это тоже нелегко. Ребята онимужественные, уравновешенные. Наш брат истребитель в этом им может позавидовать…
Тут Багрянцев обратил мое внимание на человека, сидевшего на полу.
— Видал чудака? Что это с ним такое? А ведь он — истребитель.
Это был один из прикомандированных к нашей группе летчиков. Он надел на себя парашют и расположился возле самой двери.
— Вечно он с причудами, этот Володька Широбоков, — сказал Михаил Иванович.
Я подсел к Широбокову. Мы познакомились. Конечно же, мне было интересно узнать, зачем он надел на себя парашют.
— Как зачем? А если случится что?
— Так ведь высота полета сто пятьдесят метров.
