— Какой парашют? Какая зенитка? Вы что, Александр Федорович? Там такой взрыв был. Одни обломки летели.
— Да, обломки «мессершмитта», — снимая с головы шлемофон, говорит Чепелкин. — Бомба ударила в «мессершмитт». Я гнался за ним, понимаете, а в это время… И вот, — он указывает на распоротый конец крыла своего самолета, — досталось и мне немножко…
— Ну, а где же командир? — спрашиваю я.
— А командир выпрыгнул с парашютом. Это и я видел, — говорит Чепелкин. — Он выпрыгнул. Точно вам говорю. Где опустился — не знаю. Боюсь, что его зенитка…
Вечером в эскадрилье стало известно, что выбросившийся с парашютом капитан Уманский почти час провел в воде где-то близ Кронштадта, а потом был подобран нашим спасательным катером и отправлен в госпиталь.
Через день, 23 сентября, фашистская авиация вновь начала свирепствовать над главной базой нашего флота. Тысячи бомб различного калибра обрушились на нее. Казалось, там не могло остаться камня на камне. Но вот улетели последние вражеские самолеты. Все, что могло гореть, сгорело. Но Кронштадт жив. Мы хорошо видим это сверху. Догорают последние головешки. Слабый, как бы папиросный дымок тянется над пепелищами. Может, хотя бы к концу дня город, а с ним заодно и мы получим передышку? Так нет же. Опять появились «юн — керсы». Правда, на этот раз они пришли только втроем. Нас тоже трое: Мясников, Бабернов (он прибыл в эскадрилью вместе с Чепелкикым) и я.
Мои товарищи погнались за двумя «юнкерсами», идущими впереди. Третий летит на почтительном расстоянии от них, но, как и они, держит курс на базу. Экипажи фашистских самолетов, увидя наши ЯКи, явно струхнули. Передние «юнкерсы» переходят в пикирование и, сбросив бомбы, устремляются к Стрельне.
Меня интересует третий вражеский самолет. У него необычный вид: такие же, как у Ю-88, длинные, выступающие вперед гондолы моторов и двухкилевое, — как у МЕ-110, оперение хвоста. Однако, разглядев самолет внимательней, я припоминаю: да это же Ю-86! Именно такой старый фашистский бомбардировщик сбил на Ханко Бринько. По поведению Ю-86 вижу — экипаж занят фотосъемкой.
Наша зенитка открывает по нему огонь, и мне никак не подойти к бомбардировщику. Вражеский стрелок с большой дистанции лупит без передышки. Его положение понятно. А вот зачем бьют зенитчики, в то время как я захожу в атаку? Это не очень ясно. Все же я догоняю бомбардировщик, сближаюсь с ним до предельно короткой дистанции и расстреливаю его почти в упор.
«Фотограф» горит — «проявляет» в огне свою пленку. Стрелок висит на турели. Вроде бы все в порядке.
Однако в этот момент мой истребитель получает толчок. Он едва не перевертывается. Мне слышится гул. Такое впечатление, будто где-то вдалеке произошел взрыв. Выравниваю самолет и вижу: на левой консоли крыла зияет рваная дыра величиной с блюдце. Зенитный снаряд? Да, по — видимому. Должно быть, он разорвался слева под крылом, и осколок пробил консоль.
— Прекратите стрельбу! Куда же вы бьете по своим-то, черти? — кричу я, словно голос мой может дойти до зенитчиков.
Но стрельба и в самом деле прекращается. Подбитый мной «юнкере» уходит. Он уже развернулся к Петергофу и теперь скользит на крыло — пытается сорвать пламя. Я догоняю его и даю еще одну очередь. Опустив нос и кренясь вправо, «юнкере» идет к берегу. Падает он на прибрежной части Петергофского перка, неподалеку от фонтанов. На месте его падения образуется яркий костер.
Я делаю круг над берегом. Под крылом проходят руины Петергофа. Вижу разрушенное здание дворца, разбитый вокзал, печные трубы сгоревших домов.
Беру чуть южнее, хочу глянуть на Низино. Но там словно смерч прошел. Каких — нибудь десять дней назад все еще было на месте, а сейчас… Ладно, Низино… Но Петергоф-то, Петергоф… Это же гордость человечества!.. Его музей посещали когда-то и немцы. Что же сделали с ним фашистские варвары!..
Ухожу домой, смотрю на город, шепчу про себя строки стихов, которые порой приходят ко мне даже в такие, как эти, невеселые минуты.
Чтобы запомнить неожиданно возникшее четверостишие, повторяю его несколько раз.
Старшему лейтенанту Бабернову в этом бою не повезло. Вместе с командиром атаковал он «юнкере». Но при этом самолет Бабернова, не дотянув до берега, приводнился в Финском заливе. У побережья в районе Лахты мелко, и это спасло летчика.
Мы с Мясниковым пролетаем над ним. Из воды торчит киль самолета и лопасть винта. Виден фонарь кабины. Сам Бабернов стоит в воде, машет нам шлемофоном, показывает, что намеревается идти к берегу.
Едва мы приземлились на нашем аэродроме, как Грицаенко тотчас вцепился взглядом в пробоину на консоли крыла моего самолета:
— Кто-то вас угостил…
— Это, Саша, привет нам от кронштадтских зенитчиков.
Подошел Алферов:
— Они что — ошалели там? По своим лупят?
— Промахнулись немножко и вот задели, — объясняю я.
