– Так я и думала! Какая же безвкусица, – настроение матушки так сильно испортилось, что ее желание пить чай полностью испарилось. – Жизнь в поместье Брэйнхорт совсем не изменила твою простодушную натуру, Эстер!
– Разве это так плохо?
У меня не было привычки возражать матери, но, откинувшись в кресле, я посмотрела на те цветы, что приказала садовнику посадить по своему усмотрению, то платье, что перешила после смерти графа, придав ему более свободный крой, те чашки, что было так легко держать в руке – и подумала: разве это не прекрасно?
Очевидно, моя матушка была немного иного мнения, потому что продолжала меня отчитывать, а я все сидела и смотрела на то, как пчелка старательно опыляет маленький цветок садовой мальвы, не в силах сконцентрироваться на сути претензий моей многоуважаемой гостьи.
Лишь внезапное ощущение появления постороннего человека слегка нарушило мою приятную меланхолию – обернувшись, я увидела Адриана, что возвратился раньше заявленного срока.
Поймав мой взгляд, мужчина тотчас отвел глаза, энергично направившись в конюшню. И сколько он стоял так, рассматривая исподтишка?
– Кто этот мужчина? – также заметила молодого человека моя мама, ошеломляя следующим комментарием: – Он довольно красив.
– …Это мой конюх.
–
О, мама, это вы еще не видели, как он держится в седле.
Признаться честно, я и сама не раз думала о том, что было произнесено вслух. Однажды Адриан появился в моем поместье, и каждая наша встреча была окрашена в яркие цвета – иногда это был светлый и солнечный оттенок, а порою немного депрессивный темно-синий. Но даже самые противоречивые эмоции, что успел подарить мне этот человек, казались очень ценными.
Что это могло быть, если не искренней симпатией?
– Мама, вы когда-нибудь влюблялись?
Услыхав мой вопрос, родительница напрочь забыла о той мысли, что пыталась до меня донести последние пять минут. Поменявшись в лице, эта женщина приосанилась, нацепив самое строгое выражение лица из своего арсенала.
– Что за вопрос, Эстер? Почему благовоспитанную женщину вообще волнуют подобные вещи?
– И все-таки…
Я не знала, пойдет ли мама на поводу у моей просьбы – она всегда считала меня неразумным глупым ребенком, которому только и нужно, что прилежно выполнять указания взрослого, чтобы жить хорошо. И, конечно, разговоры на подобные темы, не входили перечень того, что должно меня интересовать.
Задавая свой вопрос, я просто сделала еще одну попытку хоть один раз поговорить с матерью, как с подругой, не особенно надеясь на желаемый результат. Но внезапно она и вправду ответила:
– Да. Было один раз. И этого оказалось вполне достаточно, чтобы понять – любовь для неудачников.
Мама, куда девался ваш высокомерный, равнодушный взгляд? О, неужели мы с вами и вправду мать и дочь?!
– Вы меня удивляете. Не ожидала, что и вам не чуждо это ощущение…
– Ты должна понимать разницу, Эстер. Влюбиться – не страшно. Упасть в пучину страстного безумия – вот, что не простительно.
– Неужто какой-то джентльмен жесткого подставил вас в молодости? – аккуратно продолжила я свои вопросы, что есть силы подавив жгучее любопытство.
– Он сам себя подставил! – непривычно эмоционально проговорила моя собеседница, принимая окончательное решение рассказать свою историю. – Этот тронутый на всю голову идиот! И что я, Генриетта, вообще могла найти в подобном человеке? Да, он был крайне образованным, очаровательным герцогом и мое юное сердечко неизбежно трогательно переживало все его визиты. Конечно, все это было до встречи с твоим многоуважаемым отцом, Эстер.
Я сразу это поняла. Она никогда не говорила о моем отце более одного предложения за раз – как, например, сейчас.
– Тогда почему же вы с тем герцогом не могли быть вместе?
– Как я и сказала ранее, он был сумасшедшим, а себя же мнил человеком, опередившим свое время, революционером! Ополоумевший смутьян! Заявив мне о своих планах на свержение правящего режима, об освобождении всех вилланов, желании сделать людей равными, стерев само понятие «сословия» – он просто обрубил во мне любое желание любить хоть кого-нибудь в будущем. Да и его сын от первого брака… я хорошо отдавала себе отчет – растить чужих детей никогда не было тем, на что я бы с легкостью пошла.
Что ж, в той же степени, в какой моя мать была эгоистична, она была и честна. В этом ее было трудно упрекнуть.
Но, подумать только! Оказывается, в жизни моей дорогой матушки все это время тайно хранилась такая печальная история в сердце. Думаю, что моя жизненная неопределенность на самом деле не кажется таким непосильным крестом по сравнению с этим.
– И что же случилось с этим человеком? С тем герцогом.
– Известно, что! – болезненно помассировала свои виски мама. – Как только Его Величеству попались на глаза его провокационные записки, статьи в низкосортных газетенках, призывающих народ «раскрыть свои глаза» – его тут же лишили титула, описали замок и угодья, бросили в тюрьму, где он и сгинул, ах, этот несчастный, очаровательный бунтарь!
– А его сын?
