Анжелика пришла совершенно в экстаз и, с живостью копируя только что проехавшую даму, откинулась тоже назад, заложив руки за голову.
Все общество остановилось. Никто не мог удержаться от улыбки.
— Прошу вас, Анжелика, умерьте ваши восторги, — проворчал Розенбуш. — Вы всегда забываете, что на вас обращены взоры не одного Бога и ваших братьев-художников, но также и профанов, которые не знают, что им думать о ваших чересчур развязных телодвижениях.
— Вы правы, — отвечала художница, которая испуганно оглянулась кругом и успокоилась, только увидя, что улица совершенно пуста. — У меня уж такая глупая привычка, которую я, еще будучи ребенком, тщетно старалась преодолеть. Мои родители нехотя брали меня с собой в театр, говоря, что я держу себя слишком неспокойно. Но когда меня что-нибудь взволнует, я забываю все свои благие намерения относительно соблюдения правил внешней благопристойности и достоинства. Когда вы посетите меня, господин барон, — сказала она, обращаясь к Феликсу, — вы, вероятно, удостоверитесь, что, по крайней мере на полотне, душа у меня меру знает. — Никто не нарушал молчания, а потому она продолжала: — Мы с Розенбушем действительно странный народ. Вот этот самый господин Розанчик, идущий тут так тихо и невинно, как будто он мухи убить не в состоянии, купается ежедневно по колено в крови и несчастлив, если ему не удалось убить в утро по крайней мере штук четырнадцать кирасиров. Я же, о которой друзья говорят, что у моей колыбели не стояли грации, я мучусь над пахучими цветами и смеющимися детскими головками для того, чтобы иметь случай прочесть написанную на меня рецензию, вроде того, что я лучше бы сделала, если б оставила в покое нежные сюжеты.
Она продолжала разговор, не щадя ни себя, ни других, но в ней при этом совершенно нельзя было заметить неприятных странностей, обыкновенно характеризующих старую деву. Легкое женское кокетство проглядывало иногда в ее свободных, но честных выражениях, в ее стремлении посмеяться над собственной особой, своими слабостями и нелюбезностью. Она вызывала на то, чтобы ей противоречили, но все это высказывалось так весело, что от хохота никто не мог ей возражать. Умом своим и веселостью Анжелика необыкновенно понравилась Феликсу, что он тотчас же ей и высказал, а она стала после того еще веселее, так что шуткам не было конца. Никто и не заметил, как пришли к пинакотеке.
— Тут, господин барон, мы пока простимся, — сказала художница. — Знайте, мы в храме искусств поступаем как добрые католики в своих церквах. Всякий становится на колени перед особенным алтарем: я перед Сант-Гизом и Рахелью Рюлм, господин Розанчик перед своим Вуверманом, господин Янсен перед святыми Петром и Павлом, а Гомо остается у дверей в сообществе каменных львов на лестнице. Надеюсь вскоре увидать вас у себя в мастерской. Не пугайтесь, пожалуйста, этих злонамеренных господ, которые, наверно, скажут, что я заставлю вас позировать. Конечно, я непременно когда-нибудь вас срисую, от этого вы уж не уйдете, но я вовсе не так надоедлива, как меня описывают. Вообще, вам будет у нас хорошо, стоит только обжиться. Пока, прощайте!
Она кивнула друзьям и исчезла в боковых комнатах, куда немного погодя удалился и Розанчик созерцать любимые свои картины старонемецкой школы.
— Тут вовсе не так строго требуется соблюдение правила непременно ходить поодиночке, — смеясь, сказал скульптор. — Но мы заметили, что, шляясь толпой, не приходишь ни к какому заключению, не учишься и не наслаждаешься. Еще хорошо, если заговорят о технической стороне, о составлении красок и других тайнах живописи, которые, впрочем, как мне ненужные, меня вовсе не занимают.
— Но отчего не проводишь ты свободное свое время перед Медузой? — спросил Феликс.
— Потому что знаю всю глиптотеку наизусть. Да и, кроме того, я вовсе не думаю, что великих мастеров мы должны смотреть лишь в действительно артистических их произведениях, чтобы чем-нибудь от них попользоваться. Всякий, вышедший из ученичества, приобретает свое собственное мнение, суждение и взгляд. Великие мастера могут сообщать нам только некоторые особые качества: смелость, благородство, презрение к тому, чтобы употреблять мелочные средства для достижения мелочных целей. Но я могу заимствовать все это так же хорошо из бетховенской симфонии, какого-нибудь прелестного здания, картинной галереи или же из шекспировской трагедии, чтобы потом с пользою применить к своей собственной работе. Здесь же никто не может дать мне столько, сколько дает Рубенс, картины которого одни занимают всю эту залу. Лишь только подхожу я к нему, как тотчас же забываю все фотографические снимки модных сюжетов и прочие мерзости, позорящие искусства.
