— Скажи сам, — продолжал он, указывая на стены Рубенсовой залы, — разве ты не чувствуешь себя здесь так же, как где-нибудь в глуши тропического леса, где природа неутомимо наделяет все изобильными соками, где все, прозябающее, двигающееся и живущее, дышит точно в упоении от своих собственных сил? Тут не может никому прийти в голову существование повседневной прозаической жизни, налагающей ярмо рабства на всех созданий, которая заставляет мужчин служить государству, женщин делает вьючным скотом семьи, лошадей впрягает в плуг и даже диких зверей выставляет напоказ в зоологическом саду или где-нибудь на ярмарке. У Рубенса же чудное создание Божие является таким, каким оно было сотворено в шестой день, голое и веселое. То, что мы так тщательно прячем в испорченном нашем обществе, пренаивнейшим образом делается здесь при дневном свете. Вот, например, смуглый, пылкий крестьянин, преследующий хорошенькую женщину, а тут спящие нимфы, к которым подкрадываются сатиры, небесная толпа блаженных и грешников — все это неприкрытое человечество живет и действует только для себя и не думает нисколько о том, что какие-нибудь щепетильные дураки смотрят на него и сердятся. Известно, что само по себе ничто не хорошо и не дурно, все определяется нашим собственным суждением. Здесь же этим созданиям, очевидно, некогда было рассуждать. Мы видим или полное и даже чересчур полное наслаждение жизнью, как вот там наверху у толстой жены сатира, кормящей своих близнецов, или же борьбу за существование. И борьба-то тут представлена в тропической силе, как будто бы дерутся тигры и змеи или буйволы и аллигаторы в девственных лесах! Вот львиная охота!.. Горас Верне, тоже художник не из плохих, написал картину на эту же тему. Но тут ты можешь видеть разницу между великим и маленьким в искусстве.
У Рубенса все смешалось в странную груду, так что руки не просунешь, страшная схватка, самооборона, грызутся, умирают, всякий мускул доведен до последнего напряжения, все в отчаянном и торжественном состоянии, так, что у зрителя сердце в одно и то же время и замирает, и ликует. Сила всегда отрадна. У француза же, напротив того, сделана картина, как будто бы для цирка; в ней одни лишь гримасы, но нет действительности. Относительно художественности можно сказать, что тут все линии сливаются, но понятны, несмотря на сильнейшие контрасты. Нынешний художник, несмотря на все совершенство техники, не в состоянии произвести ничего подобного.
Янсен простоял целых полчаса перед львиной охотой, как будто картину эту видел в первый раз. Потом, точно с трудом отрываясь от нее, он взял Феликса под руку и сказал:
— Ты знаешь, я вовсе не доктринер. Никто более меня не уважает других великих людей золотого периода искусства. Но мне все кажется, что у них, даже у самых величайших и бессмертнейших, нет полного равновесия между искусством и природой, и в большинстве случаев художественный вымысел преобладает над наивною естественностью. У Рафаэля, которого, впрочем, как говорят, вполне можно понять только в Риме, меня всегда поражал значительный перевес души над чувственной силой. Даже чудный Тициан и венецианцы… и у них только в некоторые моменты встречается эта райская беззаботность, эта красота, естественно рождающаяся из неистощимой матери-земли, это дуновение чистой могучей силы и свободы, тогда как Рубенс и его блаженные боги, по-видимому, никогда не знают для себя ничего недосягаемого.
В этом роде продолжал скульптор изливать свою душу перед другом. В то время когда они остановились перед картиной, на которой Рубенс изобразил себя самого гуляющим с прелестной молодой женой по саду и указывающим ей на куртину, засаженную тюльпанами, к ним подошла сзади Анжелика и сказала:
— Уж нечего делать, господа, а вам придется оторваться от зрелища сытого семейного счастья и скучных буковых изгородей, чтобы идти со мной. Мне надо показать вам кое-что, в своем роде также совершенное. Прошу вас на этот раз мне поверить и идти поскорее, пока чудо не скрылось.
— Что же такого прекрасного нашли вы, фрейлейн, что может скрыться, если мы тотчас же не придем? — шутя спросил Феликс.
— Я нашла нечто живое, но оно придется навряд ли вам по вкусу, — отвечала художница. — Тогда как этому маэстро…
— Должно быть, опять красивая женщина?
— Да еще какая! Я все время хожу за ней, как юный Дон Жуан, и вместо картин любуюсь на нее. Она, кажется, несколько близорука, по крайней мере, щурит глаза, когда всматривается во что-нибудь, а верхние картины смотрит в лорнет. Блондинка… а какое лицо, какой рот!., совсем по вашей части, Янсен, она выросла, вероятно, в Трастевере, а не под нашими немецкими дубами.
— Но отчего же вы не предполагаете во мне настолько вкуса, чтобы воздать этой даме должное? — спросил Феликс.
