— Конечно, я не такая мастерица владеть ключом, как известные искатели ночных приключений. А впрочем, я вам очень благодарна, спокойной ночи!
С этими словами она хотела уйти, но Розенбуш, будучи в веселом и отчасти даже разнузданном расположении духа и видя перед собою девушку, которая с раскрасневшимися щечками и в капоре была довольно авантажна, не мог удержаться, чтобы не обнять ее и не чмокнуть в губы.
Это было уж слишком много.
— Господин Розенбуш, — сказала она совершенно холодным тоном. — Вы выпили больше, чем в состоянии вынести, и не знаете, что делаете, поэтому я не могу отнестись к вашему поступку так строго, как сделала бы это в другое время. Замечу вам только, что меня зовут не Нанни. Имею честь кланяться.
Она сделала ему форменный книксен и хотела быстро пройти мимо, но он удержал ее за бурнус и произнес комически плачевным голосом:
— Вы несправедливы ко мне, Анжелика. Ей-богу, я питаю к вам такое чертовское уважение, я так беспредельно почитаю в вас образец всех женских добродетелей, что скорее откушу свою голову, чем позволю себе перед вами забыться. Но подумайте хорошенько, ведь у нас теперь санный путь, и хотя мы оба пришли сюда пешком, я все-таки думал, что в качестве верного вашего рыцаря могу воспользоваться теми правами, как если б катался с вами в санях. Если я немного и ошибся, то все же с вашей стороны было бы слишком жестоко подвергать меня за это на вечные времена вашему гневу.
Анжелика не могла не рассмеяться, видя, какую комично-грустную, кающуюся физиономию скорчил ее кавалер.
— Ну уж бог с вами. Мы, христиане, признаем, что в Рождество снизошло на землю помилование всем грешникам. Да будете же прощены и вы!
— Благодарю, — сказал Розенбуш совершенно спокойным голосом. — Теперь, дорогая сестра во Христе, запечатлейте ваше торжественное прощение добровольным, братским поцелуем, дарованным мне под звездным покровом ночи. Вы не вправе отказать мне в этом, если не хотите, чтобы я провел бессонную ночь. Надеюсь, что вы не филистер, дорогая Анжелика?
— А ведь на этот раз жаль, что я не филистер, — со вздохом сказала она и дружески, без сопротивления, подставила ему свои розовые губки. Затем, пожелав еще раз Розенбушу спокойной ночи, она удалилась и особенно тщательно заперла за собою дверь на ключ.
Наступивший новый год не принес с собою ничего нового.
В половине января густой снег валил большими хлопьями. У подъезда отеля, в котором жила Ирена с дядею, уже с час стояла карета старой графини; кучер в богатой медвежьей шубе дремал на козлах. Лошади, понуря головы, терпеливо стояли, несмотря на падающий снег. Казалось, однако же, что снеговые тучи истощатся скорее, чем шумный поток немецких и французских фраз, которыми осыпала болтливая, старая дама рассеянно слушавшую ее Ирену.
Дядя сидел в сторонке, в оконной нише, перелистывая какую-то иллюстрированную охотничью книгу. Только изредка вмешивался он в разговор, спрашивая о том или другом знакомом, что всегда служило графине материалом целой главы из городской летописи.
Когда доложили о приходе поручика, радостное «ах!» вылетело из уст Ирены. На этот раз даже мокрые от снега ботфорты и поношенная шинель Шнеца не оскорбили ее чувства изящного, напротив того, Ирена приветствовала поручика как избавителя и протянула ему руку с благодарною улыбкою, на которую он, не снимая своей грубой замшевой перчатки, отвечал крепким пожатием.
Оказалось, впрочем, что Ирена обманулась в своих ожиданиях. Шнец молча опустился в кресло, протянул свои длинные ноги, и пока гостья с оживлением продолжала прерванный было его приходом рассказ о городских новостях, он мерно отбивал такт, ударяя хлыстиком по ботфортам.
Графиня была ходячим календарем великосветских праздников, балов, вечеров, раутов и французских любительских спектаклей у того или другого посланника, на них вращался весь ее разговор. Она обсуждала с чрезвычайным жаром вопрос о том, будут ли в этом сезоне даваться балы при дворе, когда и сколько именно, вспоминая при этом былые времена, проводя параллель между нынешними празднествами и балами — увы! — уже минувших дней, на которых она была первой красавицей. Вдруг графиня как будто спохватилась, что говорит все время одна и что другие не принимают участия в разговоре.
— Mais savez-vous mon cher Schnetz, — обратилась она к поручику, — que vous avez une mine a faire peur? Je ne parle pas de votre toilette[65] — в этом отношении вы нас никогда не баловали; но пока я посвящаю Ирену в программу предстоящих зимних мюнхенских развлечений (она ни под каким видом не поедет в самый центр холеры, в разбойничью страну, где приступают с ножом к горлу к истинной религии и к представителю ее, главе Церкви, святому отцу), вы сидите как Гарпократ, се Dieu du silence et on voit bien que vous vous moquez interieurement de tous ces plaisirs innocents.[66] К танцам в наше время мужчины действительно совсем охладели, но я не могу себе представить, чтобы даже маскарады не интересовали их более.
