— Не было ли с ними ребенка? — воскликнул совершенно вне себя скульптор и бросился к рассказчику.
— Ребенка?.. Может быть, он и был в карете. По крайней мере, на пустых местах лежали шаль и разные тряпки. Но, ради бога, мой друг….
— Хорошо. Спасибо тебе. Я знаю теперь достаточно. Час тому назад, говоришь ты? По Ведлингерской дороге? Хорошо. Извините меня, сударыня, я… я должен уехать… Я хочу только на всякий случай…
Он бросился к старому шкапу, стоявшему в углу, дрожащею рукою растворил двери и вынул запыленный, ржавый пистолет.
В эту минуту он почувствовал на своем плече руку Феликса.
— Это что такое? — спросил Янсен, не поворачивая головы.
— Я, конечно, еду с тобой, — отвечал его друг сдержанным голосом. — Я, кажется, догадался, в чем тут дело. Чего я еще не знаю, ты расскажешь мне дорогой, а одного тебя я не оставлю… В настоящем случае я не так разгорячен, как ты, а потому положись лучше на меня и предоставь мне роль главного распорядителя…
Они предпочли отправиться не по железной дороге, а по шоссе.
— Она с ребенком не могла еще далеко уехать, поэтому мы наверное нагоним их верхами. Пойдем! Извозчик, которого только что привел Фридолин, довезет нас в десять минут, и мы достанем верховых лошадей. К тому же мы проедем мимо моей квартиры, где я захвачу свой револьвер. Твой пистолет внушит мало уважения господину Стефанопулосу. Доволен ли ты?
— Позвольте и мне ехать за вами в карете, — просила маленькая дама, — а то я умру со страху, ведь и я могу пригодиться. Эта бедная милочка, между незнакомыми людьми… Ведь она может заболеть с испугу и от сырости….
Феликс успокоил ее, как мог, а также убедил Розенбуша быть как можно сдержаннее и до их возвращения не пугать Юлию и Анжелику рассказами о случившемся.
Феликс вытащил на улицу своего приятеля, который, как будто утратив собственную волю, отдался совершенно в его распоряжение. Набросав коротенькую записку Ирене, чтобы она не ждала его к вечеру, барон сел в дрожки и приказал кучеру ехать как можно скорее.
Через полчаса оба приятеля мчались на лучших лошадях, каких только они могли достать, по большой дороге, ведущей от Зедлингерских ворот в горы.
Глубокая ночь темною пеленою разостлалась над окрестностями, ветер гнал густые облака. В глубоких колеях стояла мерзлая грязь. С ветвей деревьев, окаймлявших с обеих сторон дорогу, падали крупные дождевые капли. Ни один ворон не решался приютиться на дереве.
В этой бесприютной пустыне путникам не попадалось ни одной человеческой души, ни одна собака не провожала скачущих коней своим лаем. У всадников тоже как будто замерли слова на устах. Янсен передал Феликсу только самую суть дела, сообщил свою решимость положить раз навсегда конец такому положению дел и, кроме того, выразил предположение, что похищение ребенка сделано в надежде вырвать у него какие-нибудь обещания или же просто из мести, чтобы дать ему почувствовать свою силу. Может быть, также жена хотела выставить себя перед светом несчастною жертвою жестоких действий мужа, решившейся наконец с отчаянием на этот поступок.
Феликс молча все это выслушал.
«Хорошо, — думал он, — что дело будет наконец так или иначе покончено. Бог знает на сколько времени оно бы затянулось, если б переговоры велись издалека».
— Если ты сохранишь свое хладнокровие и отнесешься к делу серьезно, — сказал Феликс Янсену — то, по всем вероятиям, достигнешь желаемого результата, потому что после вчерашней комедии совесть у нее должна быть нечиста.
После этих слов он пришпорил лошадь и погрузился, несмотря на то, что приключения друга тяжело лежали у него на душе, в размышления о собственной своей судьбе. Он утром провел часа два у Ирены.
Воспоминание о недавних счастливых минутах и уверенность, что скоро наступит вожделенный конец собственной его томительной истории, делали Феликса нечувствительным к непогоде и вообще ко всем невзгодам этого ночного путешествия. К этому присоединилось еще радостное чувство, вызванное предстоявшею возможностью оказать услугу приятелю и надежда быть очевидцем счастья, которое должно было новою, светлою зарею осветить унылую жизнь Янсена. Под влиянием таких мыслей он весело насвистывал какой-то мотив, отбивая хлыстом такт. Заметив, что Янсен сильно пришпорил коня и ускакал вперед, барон перестал свистать, также пустил своего коня шибче и, нагнав Янсена, поехал рядом с ним крупною рысью.
Достигнув деревни, в которой все уже спало, несмотря на то, что еще было очень рано, они справились на постоялом дворе, проезжала ли здесь дорожная карета. Никто, однако, ее не видал. Два крестьянина, игравшие с хозяином в карты, подошли к дверям и выразили мнение, что в это время года через их деревню могли проехать разве только экипажи доктора или пастора. Они с недоумением посмотрели вслед быстро удалявшимся всадникам.
