Никто не отвечал. Юлия взяла его за руку и шепнула ему что-то на ухо: Янсен ответил улыбкой и наклонением головы. Потом он вздрогнул и вышел из толпы стоявших еще около трупа Гомо. Подойдя к приятелям, он попросил Шнеца послать за каретой, в которой хотел увезти домой убитое животное. Потом в кратких словах, но тоном, не допускавшим возражений, он потребовал, чтобы ради него не беспокоились и не прерывали бы праздника. С Юлии он взял то же обещание. Затем, поговорив о чем-то вполголоса с Розенбушем и пожав ему руку, Янсен оставил зал.
Юлия и Феликс проводили его до кареты, в которую было уже уложено тело собаки. С явным усилием уселся туда Янсен и подал обоим на прощание холодные как лед руки. Он делал все как бы во сне, и даже горячее участие ближайших друзей не могло вывести его из этого положения.
Фридолин сел на козлы рядом с кучером. Ровно в полночь карета остановилась перед мастерскою Янсена. С помощью кучера вынесли из кареты труп собаки и положили его в саду за домом. Затем вырыли достаточно глубокую яму, в которую опустили останки благородного животного. Янсен стоял на краю открытой ямы и неподвижно смотрел на темную массу, которая должна была в ней истлеть. Фридолин бросил в могилу две искусственные розы, бывшие у него за ухом.
— Теперь у нас зима. Ночь стоит темная и холодная. Ложитесь вы спать, господин профессор, а я закопаю могилу. Это только животное, а все может статься, что на том свете мы увидим и его между восставшими. Может быть, оно скорее будет на небесах, чем иной пастор. Оно понимало, что такое дружба и любовь к ближнему, а между людьми чувство это знакомо много, много одному из десяти. Оно, наверное, ни с одним бедняком не обращалось как с собакою, чего также нельзя сказать про всякого человека. Ведь не прогневал я Господа Бога тем, что бросил в могилу пару розанов в честь собачьей души.
Янсен молча кивнул ему головою и пошел в свою темную мастерскую. В обширной комнате было страшно холодно, ветер выл в трубе, но он все-таки не мог решиться вернуться к себе на квартиру, а бросился на низкую софу и покрылся своим плащом.
Молча прислушивался он к шуму дождя и стуку Фридолинова заступа. Глаза его были закрыты, но перед ними мелькало хорошо знакомое бледное лицо, с которого только что упала маска, и лицо это, несмотря на испуганное, умоляющее его выражение, казалось ему страшнее головы Медузы.
Когда Янсен проснулся на другое утро после кратковременной дремоты и увидел в окно унылую картину зимнего ненастья, то же лицо представилось его воображению. Тревожный взгляд этих голубых глаз, которые, несмотря на его надежду никогда с ними более не встречаться, теперь возобновили прежнее посягательство на его душевное спокойствие, содрогал его гораздо более сурового дыхания зимнего утра. Ему как-то не верилось, что вчерашнее событие действительно случилось. Только упадок сил свидетельствовал о том, какую бурю выдержал он накануне. Он сам в душе удивлялся тому упорному ледяному спокойствию, с которым относился теперь к случившемуся. Как будто ночной призрак, при виде которого встали у него вчера волосы дыбом, не имел более влияния над ним. Потеря старинного товарища казалась ему делом давно прошедшим. Мысль, что он предал земле своего старого друга в маскарадном костюме с пестрыми лентами, шнурками и с гитарой на спине, была ему очень неприятна. Уж не разрыть ли могилу и не выбросить ли все эти шутовские доспехи? Но он отложил до вечера исполнение этого намерения. Предстояло позаботиться о более важном деле. Он твердо решился так или иначе положить конец всему, вырвать во что бы то ни стало из раны эту занозу, которая постоянно тревожит его и не дает зажить больному месту. Как этого достичь — он еще не знал. Повторение подобных сцен Янсен обязан был предупредить не только для себя, но также из-за Юлии, которую следовало раз навсегда избавить от таких сюрпризов.
С такими мыслями он оставил свою мастерскую и пошел в город, направившись прежде всего к русской графине. К крайнему своему удивлению, узнал он в гостинице, что о госпоже Сент-Обен — так называл вчера свою даму Розенбуш — там не имеют никакого понятия. Швейцар помнил, что дама такой наружности, как описывал Янсен, провела целый день у графини, но в гостинице она не живет и фамилия ее ему неизвестна.
Янсен хотел лично расспросить обо всем графиню.
— Можно ли видеть ее сиятельство? — спросил скульптор.
— Теперь девять часов, до одиннадцати они никого не принимают, — сказал швейцар, посмотрев на часы.
И так ему пришлось дожидаться, несмотря на все свое нетерпение. Как провести эти два свободных часа? Сердце влекло его к Юлии, но, увидав издали дом, в котором она жила, он вернулся назад. Не следовало являться к ней прежде, чем можно было сказать ей: «Теперь все кончено, тебе нечего более опасаться моего прошлого: призрак исчез».
