Она подняла глаза и взглянула на него с самым простодушным выражением, как бы желая спросить, серьезно ли он говорит, что не может более видеть мягкие, нежные ее черты.
— Будь покоен, — тихо и почти боязливо отвечала она, — я более не приду. Я видела то, что хотела видеть. Мне, право, простительно желание видеть и знать, какое надобно иметь лицо, чтобы встретить сочувствие в твоих глазах, — и если я…
— Довольно! — прервал он ее повелительным голосом. — Выслушай меня до конца. Если, как я и надеюсь, ты в собственных твоих интересах поступишь благоразумно, нынешнее и во всяком случае последнее наше свидание окончится мирно, — я останусь тебе за это благодарен. Я возьму мое дитя с собою и даю слово — вспоминать о тебе без злобы.
— Какое дитя?
— Дитя, которое ты похитила, которое ты неизвестно для чего хотела удержать у себя в залог.
— Ты сильно заблуждаешься, — возразила Люси, и лицо ее покрылось легким румянцем. — Ребенка здесь нет.
— Не думай провести меня! — воскликнул с жаром Янсен. — Я знаю, ты увела ребенка и он спит в соседней комнате; ты бежала сюда, чтобы скрыть похищение. Завтра, на рассвете, ты отправилась бы далее.
— Ты снова безумствуешь! — сказала она спокойно и положила ножницы на стол. — Посмотри сам, где может быть здесь ребенок. Вот свечка, пойди, обыщи весь дом, если ты мне не веришь.
Он машинально схватил подсвечник и отворил дверь в соседнюю комнату. Стоявшие там кровати были пусты. С угрожающим взглядом повернулся он к Люси.
— Неужто мне придется в самом деле обыскать весь дом? — спросил он дрожащим от бешенства голосом.
— Это было бы совершенно бесполезно. Божусь тебе, я не брала с собой ребенка.
— Обманщица! — воскликнул он, ударив подсвечником о стол с такою силою, что свеча чуть не погасла. — Хоть этот единственный раз скажи правду: где дитя? Что ты с ним сделала? В чьих оно руках?
— В самых лучших, — прервала его Люси, — клянусь тебе! Я оставила его под самым верным надзором. Да, это правда! У меня было непреодолимое желание увидеть мое бедное дитя, лишенное матери и которое ты хочешь отдать на попечение другой женщине, совершенно чуждой ребенку. Если считать преступлением, что мать не хочет уступить своего ребенка другой, то я, конечно, виновата. Я хотела похитить его, я хотела сделаться воровкой, украсть мою неотъемлемую собственность, приобретенную и утерянную ценою несказанных страданий. Но случилось иначе. Мне не суждено было иметь дочь: вероятно, в наказание за то, что я плохо отстаивала свои права. Этот жестокий, безжалостный человек похитил у меня все, даже последнее, полное отчаяния утешение…
Казалось, у Люси оборвался голос. Она закрыла лицо своими белыми руками и затихла. Но уже прошло время, когда она могла его обманывать.
— Где ребенок? — спросил он после короткого молчания, подступая к Люси.
Она не отнимала рук от лица.
— Я отослала тебе его обратно. Я увидела, что невинное создание было воспитано в ненависти ко мне и что я не могла более надеяться снова привлечь его молодое сердце. Каково мне было при этом на душе! Но довольно! Что тебе до моих страданий? Я в последний раз прижала дитя к своей груди и затем простилась с ним, отпустила его навсегда. Когда ты вернешься домой, ты найдешь его там. Все это чистая правда. И если б я должна была умереть в эту минуту, я не могла бы сказать ничего другого.
С этими словами она поднялась; глаза ее были влажны, лица выражало сильное возбуждение; движения были резки и порывисты.
— Что же! — воскликнула она, — ты все еще недоволен? Нет ли у меня еще чего-нибудь, что бы могла отнять твоя ненависть? Возьми все, что у меня есть, возьми и мою жалкую жизнь, которой ты меня до сих пор не лишал. Ведь ты, кажется, намекал на это, говоря, что хочешь все между нами покончить. Тогда действительно придет конец моим мученьям, моим обманутым надеждам. Ты окажешь только услугу несчастному существу, которое, подобно оторванному от ветки листу, носится по свету, нигде не находя покоя, до тех пор, пока не упадет под бременем несчастья.
Она бросилась на диван и залилась слезами.
Эти слезы были ему знакомы. Он знал, что она обладала искусством взволновать себя и действовать через это на других. Тем не менее он чувствовал глубокое сострадание к жалкой натуре, у которой были наготове искусственные слезы даже в минуту глубочайшей горести.
