— Люси, — сказал он (он в первый раз снова назвал ее по имени), — ты права, ты несчастна! Я отчасти виноват в этом. Мне следовало быть умнее и никогда даже и не думать о том, чтобы сделать тебя своею женою. Мы окончательно не годимся один для другого. Я… но зачем об этом толковать? Все это мы теперь знаем; следовало знать это раньше: тогда мы были бы избавлены от многого очень горького. А теперь, Люси, ты видишь, я справедлив; я делю вину поровну, точно так же, как я совершенно честно нес свою долю несчастья. Но долее так тянуться не может. Нам незачем портить себе остаток жизни. Я обо всем этом тебе писал. Отчего ты не читала внимательнее моих писем? Нам не пришлось бы тогда видеться, и было бы можно (время не ушло еще и теперь) войти в миролюбивую сделку.
— Ты говоришь о письмах! — сказала она, вдруг вскакивая и вытирая слезы. — Я прочла их с должным вниманием и знаю, что в строках и между строками стояло только одно: я хочу отделаться! Отделаться от жены во что бы то ни стало! Я знала, кто вложил в твое перо эти слова, и теперь, когда лично познакомилась с этой несравненной… нет, говорю без всяких насмешек, — они были бы только ребячеством в моем положении. Я понимаю, что ты готов пожертвовать всем, чтобы быть свободным и получить право наложить на себя опять такие же оковы. Но неужели ты думаешь, что я, вытерпев столько, отступлю и буду спокойно смотреть на то, что ты наслаждаешься полным счастьем с другой? При всем своем эгоизме ты напрасно забываешь, что и я имею право заботиться о себе.
При этой умно рассчитанной, страстной речи в Янсене снова пробудилось отвращение к жене. Но он принудил себя оставаться спокойным.
— Я не скрыл от тебя, — сказал он, — что теперь более, чем когда-либо, настаиваю на нашем разводе, так как желаю вступить в новый брак. Если бы у тебя был какой-нибудь интерес помешать моему счастью, то сопротивление с твоей стороны было бы понятно, хотя оно обнаружило бы в тебе отсутствие всякой гордости. Но тебе следовало знать меня лучше. Ты должна была знать, что я совершенно серьезно настаиваю на полном разрыве. Я не хочу, чтобы злостное упрямство женщины помешало мне и любимому мною существу пользоваться счастьем. Я готов на все, чтобы только освободиться — слышишь ли? — на все! Поэтому я говорю тебе: скажи свою цену. Я понимаю, как дорого тебе желание видеть меня прикованным к цепи. Но вещи, даже еще более дорогие, имеют определенную ценность. Назначь цену твоей ненависти и злобы — я заплачу, хотя бы для этого мне пришлось, как поденщику, работать с утра до ночи.
— Это было бы лишнее. Твоя подруга, как я слышала, имеет порядочное состояние. Но ты заблуждаешься. Я не жадна. Отдай мне ребенка, и я так же мало буду вспоминать об отце, как будто никогда его и не знала.
— Женщина! — воскликнул Янсен, возмущенный до глубины души, так как он понимал, что Люси разыгрывала комедию.
Он опомнился и, усевшись в кресло около дивана, сказал ей таким тоном, как будто сообщал нечто для него совершенно безразличное:
— Хорошо, ты остаешься нечувствительною к моим словам и просьбам. Но позволь сказать тебе: я так же твердо решился освободиться, как твердо намерена ты держать меня в гнусном рабстве.
Если ты согласишься на законный развод, тебе не придется на меня жаловаться. Я удвою содержание, которое ты до сих пор получала, и готов дать удостоверение, что ты не лишишься его даже в случае вступления во второй брак. Ты улыбаешься и, кажется, мне не доверяешь? Будем откровенны. Ты молода и хороша; положим, мне не верится, что ты когда-нибудь найдешь себе мужа по вкусу… но это к делу нейдет. Если же ты будешь противиться….
Она посмотрела на него с такою детскою наивностью и с таким насмешливым любопытством, как будто дело шло о развязке какого-нибудь водевиля.
— Ну, что тогда? — спросила она.
— Тогда я употреблю все старания разбить твою жизнь, как ты разбила мою; буду преследовать тебя своею ненавистью, куда бы ты ни бежала, что бы ты ни делала. Я знаю, как ты живешь; знаю, что ты не упускала случаев утешиться в потере супруга. Но ты давно уже мне опостылела, и я не думал даже хоть сколько-нибудь беспокоиться или печалиться о том, кому ты себя отдавала. Теперь это будет иначе. Я приставлю к тебе сторожа, единственно для того, чтобы следить за каждым твоим шагом, за каждым твоим действием и доставлять мне то, чего мне до сих пор недоставало — доказательств, что ты точно так же попираешь ногами мою честь, как попираешь мое счастье. Тогда я открыто выступлю против тебя и сорву маску с твоего лживого лица. Тогда я…
