Барон говорил все время вполголоса, но с такою горячностью, что почти задыхался. Он бросился к окну, жадно вдохнул в себя несколько раз свежий зимний воздух и, опустив руки в карманы своего коротенького пиджака, вернулся к Юлии.
— Вы должны допустить, что подобный грубый прием может как нельзя более способствовать тому, чтобы заглушить голос природы. Этот старик — но нет! Он прав; я бы на его месте церемонился еще менее. Если бы мой зять, после двадцати лет молчания, вздумал вспомнить свое pater peccavi,[101] я сбросил бы его с лестницы, а может быть, еще и того хуже. Но вы, конечно, найдете весьма естественным, что эта встреча скверно подействовала на мои старые кости.
Он бросился на стул, отчаянно вздохнул и немилосердно начал теребить свои волосы.
— Какой помощи, какого совета ждете вы от меня, барон? — спросила спустя некоторое время Юлия. — Мне кажется, что вам не остается ничего другого, как написать господину Шёпфу и вашей дочери и изложить им письменно все то, о чем они оба, под впечатлением сильного раздражения, не желали слышать.
— Pardon, милая барышня, этим делу не поможешь. Оба они поступят с самим письмом не лучше, чем с его автором. Тем не менее вы должны понять, что я не могу покончить таким образом дело. Я хочу загладить, насколько это возможно, старую вину. Воспылать теперь, в мои годы и при моих обстоятельствах, желанием — пользоваться радостями отца, принять девушку в свое холостое хозяйство и ввести в общество, как молодую баронессу — мне, у которого и без того немало хлопот с одною взрослою дочерью, — было бы чрезвычайно странно, не говоря уже о том, что едва ли даже и удастся когда-либо укротить эту молодую львицу. С другой стороны — папа Шёпф уже не тот, что был прежде, да притом он далеко не Крез. Если девушка останется у него, кто знает, не попадет ли и она в такие же дурные руки, как и ее бедная мать, а в случае, если она и останется добродетельною — вы знаете, милостивая государыня, в наш век добродетель в качестве единственного приданого не очень-то ценится. Поэтому, признает ли меня моя дочь или нет, я тем не менее хочу обеспечить ее будущность и сделать известным, что у девицы Шёпф есть некоторое состояние. Видите ли, убедить старика Шёпфа согласиться в интересах его внучки на эту сделку — может только такая добрая и умная женщина, как вы. Если б я отправил к нему Шнеца, то Шёпф, говоря с мужчиной, стал бы ссылаться на свою в данном случае сумасбродную честь мужчины и, в конце концов, указал бы ему на дверь. Вы же, если б только хотели — да отчего бы вам и не захотеть, — наверное, сумели бы тронуть эту резвую дикарку — мою плоть и кровь и заставили бы ее мягче относиться к своему отцу, который, право же, не чудовище. Но тише! Гости уходят… в присутствии Ирены ни слова об этом! Скажите только, могу я рассчитывать на вас?
Он протянул ей через стол обе руки с таким прямодушием и притом с таким комичным, сокрушенным видом, что она ни минуты не задумалась дать свое согласие.
Дурное настроение барона моментально исчезло. Он вскочил, перегнулся через стол, горячо поцеловал руку Юлии, стал напевать какую-то мелодию и, закурив сигару, начал болтать о вчерашнем маскараде; перемена эта не ускользнула от Ирены. Войдя, девушка улыбалась и спросила свою новую подругу: каким волшебством удалось ей в такое короткое время рассеять меланхолическое настроение ее дорогого дяди?
Юлия расхохоталась и отвечала, что она не вправе выдавать тайн магии, а барон показывал вид, будто не понимает намека. Затем подруги распрощались. Юлия спешила к Янсену, которого надеялась в это время наверняка застать в мастерской. На лестнице она шепнула провожавшему ее барону:
— Отчего вы скрываете свою тайну от Ирены? Если не ошибаюсь, худшая половина тайны ей известна; отчего же не рассказать и другую половину, которая делает вам только честь.
— Вы думаете, Ирена знает кое-что об этом? — спросил барон. — Впрочем, чего теперь не знают молодые девушки! Думаешь, что они воспитываются бог весть в каком неведении и невинности — а они умнее по этой части нас, стариков. Ну, в таком случае, с Богом! Еще одним горьким орехом более, хотя мне еще гадко от прежнего.
Он еще раз поцеловал у Юлии руку и, вздыхая, вернулся к своей племяннице.
Медленно, погруженная в раздумье, спускалась Юлия с лестницы. Лишь только она осталась одна, все виденное и слышанное ею сменилось мучительною мыслью о том, что сталось с Янсеном, как он провел день и что произошло между ним и его женою, в руках которой была его будущность. Она упрекала себя за то, что долго засиделась у Ирены. Правда, Янсен заходил обыкновенно только по вечерам, но он мог навестить ее раньше, чтобы сообщить какую-нибудь новость или посоветоваться с нею. При этой мысли дрожь пробежала у нее по всему телу.
