Как бы с целью наверстать потерянное время, Юлия стала быстро спускаться с лестницы. Но, дойдя до площадки первого этажа, невольно остановилась. Из ближайших дверей донеслась до нее странная музыка. Здесь, по словам кельнера, проводившего ее утром к Ирене, была гостиная Нелиды. Казалось, что на фортепиано, стоявшем в этой гостиной и на котором обыкновенно играли только чрезвычайно искусные руки, теперь упражнялся какой-то безумец, задавшийся целью испытать прочность инструмента, произвести возможно больше шума, вовсе не заботясь о мелодичности звуков.
Но среди этого шумного хаоса — что это: ослышалась она или это действительно был нежный голос ребенка, глубоко проникавший ей в душу? Взволнованная, подошла она к дверям; она ясно слышала плач ребенка, замолкавший порою на минуту, чтобы возобновиться затем с новою силою. Возможно ли это? Действительно ли ей знаком этот голос? Она приложила ухо к дверям и убедилась, что плачущий ребенок должен был находиться в соседней комнате, из которой не было выхода в коридор. Еще секунды две, и всякое сомнение исчезло. Не задумываясь, Юлия открыла двери и вошла в узкую прихожую, отделявшую гостиную Нелиды от ее спальни.
Двери в обе комнаты были притворены, в гостиной сидел Стефанопулос за роялем и импровизировал с дерзостью, возможной только при полнейшей бездарности. Не замечая того, что Юлия вошла в прихожую, он продолжал неистово барабанить. Неизвестно было, чего собственно добивался Стефанопулос: уж не желал ли он заглушить плач ребенка и отвлечь от него внимание. Юлия ясно слышала теперь плачущую Франциску и еще какой-то женский голос, который старался ее успокоить и приласкать. Но прежде чем она успела взойти, на пороге показалась пожилая женщина в шляпе и плаще.
— Это вы, Нанетта? — воскликнула певица. — Карета готова? Сундуки уложены? Уже время? Дитя… Господи! Что это? Вы здесь?
Юлия не дала ей времени захлопнуть двери и задвинуть задвижку. Она быстро подалась вперед и, проскользнув мимо удивленной старухи, вошла в спальню.
Она была встречена криком ужаса. Перед небольшим столиком, уставленным разными подарками, цветами, пирожками и игрушками, стояла девочка, с большою куклою в одной и бонбоньеркою в другой руке, плакавшая так горько, точно ее наказывали этими подарками. Молодая еще женщина стояла около нее на коленях, прижав добродушное свое лицо к курчавой головке ребенка, и, казалось, готова была отдать все, чтобы успокоить девочку. Теперь же она вскочила и с ужасом глядела на Юлию, как на страшное привидение. Графиня лежала на диване, в углу комнаты, с газетою в руках. Газета упала у нее на колени при появлении неожиданной посетительницы.
В следующее затем мгновение девочка бросила на ковер то, что у нее было в руках, и с радостными криками кинулась к Юлии.
— Наконец-то ты пришла, мамаша! Отчего так поздно? Я так боялась, я была совершенно одна! Пойдем мы в самом деле теперь к тете Анжелике или ты отведешь меня к папаше?
Она крепко прижалась к своей заступнице, которая с трудом успокоила ее; все личико девочки было еще мокро от слез и сама она вся дрожала.
Графиня приподнялась на своем диване.
— Чему я обязана честью этого посещения, милостивая государыня? — спросила она дрожащим голосом.
Юлия освободилась от объятий ребенка и спокойно посмотрела в лицо спрашивавшей.
— Я должна была бы извиниться, графиня, — сказала она, — что вошла сюда без доклада; но оказанный мне прием освобождает меня от всяких извинений. Проходя мимо ваших дверей, я услышала голос плачущего ребенка и, к немалому удивлению и ужасу, узнала голос Франциски. Ее приемные мать и отец, которые, по-видимому, не знают, куда она девалась, будут, вероятно, беспокоиться. Вы извините меня, если я выйду так же, как и пришла, и прощусь с вами без условных формальностей. Пойдем отсюда, Франциска, где твоя шляпа и накидка?
Юлия была до такой степени возмущена, что с трудом лишь могла произнести первые слова. Звуки ее собственного голоса успокоили ее. Она вдруг почувствовала себя в своем праве и достаточно сильной для борьбы.
Игра на рояле прекратилась, в комнате наступила полнейшая тишина.
Молодая женщина подошла к Юлии. Ее лицо, слегка раскрасневшееся, казалось, было совершенно спокойно, глаза ее не выражали ни ненависти, ни боязни.
— Я принуждена вам представиться сама, милостивая государыня, — сказала она мягким голосом. — Я — Люция Янсен, мать этого милого ребенка. Теперь вы понимаете?
— Разве это правда, мама Юля? Разве это, — прервала девочка, — действительно папина жена, как она говорит? Ведь у папы нет жены — у него была когда-то жена, да давно умерла — у меня нет другой мамы, кроме моей дорогой приемной мамы и милой мамы Юли, — я не хочу даже подарков, — я хочу только уйти отсюда! Уведи меня… я… я…
Она снова начала плакать и, бросив одежду на пол, подбежала к Юлии, громко зарыдала и кинулась ей на плечо.
— Успокойся, Франциска, — шептала ей Юлия, — мы сейчас уйдем отсюда к твоему отцу; спроси его, он скажет то, чего я не решаюсь говорить тебе здесь. Пойдем, будь доброй девочкой, моей послушной, хорошей Франциской.
