— Пятого августа стукнет тридцать один год.
— Стало быть, разница между нашими годами не превышает тридцати месяцев. Но будем продолжать: ваша игра на флейте, ваши белые мышки, ваши многочисленные сердечные увлечения заставили меня (прошу вас не претендовать за это) считать вас человеком совершенно неопасным. Человека, которому я могла бы отдать свое сердце, представляла я себе совершенно иначе, и если встречала что-нибудь подходящее, тотчас же принимала должные меры предосторожности. Я понимала, что это не поведет к добру и что если дело примет серьезный оборот, то оно может разыграться весьма печально. Мужчины, которые мне нравились, чувствовали, что им нужны совсем не такие жены, как я, и в этом отношении они были совершенно правы. Вследствие таких соображений, я облекла свою душу броней юмора: это было в одно и то же время и хорошо, и скверно. Хорошо потому, что помогло мне проглотить не одну горькую пилюлю, а худо потому, что в броне этой я казалась еще менее любезною, чем была на самом деле. Женщина с юмором, и притом не особенно тщательно взвешивающая каждое свое слово, представляется большинству каким-то чудовищем. Где найдется мужчина, который мог бы поверить, что в этой броне бьется доброе, любящее женское сердце? Мужчины, занятые собою, как например вы, совершенно отдаляются от такой женщины. Если мы не млеем и не расплываемся от ваших громких слов и больших бород, то вы немедленно и непогрешимо заключаете, что мы недостойны быть предметом любви для великой души. Поэтому-то меня так удивило то, что вы мне сейчас сообщили. Положим, что с тех пор, как мы познакомились ближе, то есть, лучше сказать, давно уже, я переменила свое о вас мнение и сознаюсь в этом так же откровенно, как откровенно высказала вам и все остальное: я научилась ценить вас, Розенбуш. Я, мне кажется, должна употребить более прямое выражение; я почувствовала к вам искреннее влечение и любовь — нет, молчите, я должна прежде всего высказаться до конца. Знаете ли, что в ту ночь, когда вы позволили себе, — вы помните еще, вероятно? — вы позволили себе то, что вам казалось простою, незначащей любезностью, но для девушки, которая сколько-нибудь себя ценит (заметьте, что у меня вообще вовсе нет филистерских предрассудков), — можно себе позволить это, только когда действительно любишь друг друга, — мне было больно именно оттого, что вы позволили себе поцеловать меня не любя. Кажется даже, что в течение остальной половины ночи я не могла сомкнуть глаз и плакала с досады — что, несмотря на все это, не могла сердиться на вас.
— Анжелика! — радостно воскликнул Розенбуш, подходя к девушке, чтобы взять ее за руку, которую она, однако, решительно отдернула, — зачем вы рассказали мне это, если все-таки не хотите меня осчастливить, не хотите даже позволить мне сейчас же поцеловать вашу ручку? Нет, я не стану больше молчать; что бы вы ни думали о моих недостатках, вы не можете отрицать теперь того, что вы ко мне расположены, что вы обо мне хорошего мнения, а это, в сущности, главное дело и, во всяком случае, в тысячу раз более того, на что я когда-либо мог надеяться. Милая, дорогая Анжелика! Поверьте, что даже и тридцатилетний батальный живописец может еще исправиться. Скажите слово, и я залью свою флейту свинцом, отравлю своих мышей стрихнином в кусочке швейцарского сыра и запрячу свой нос в футляр так, что буду изображать собой настоящее пугало. Что касается до моей влюбчивости и страсти к ухаживанью — то неужели вы считаете меня способным заглядываться на дюжинные рожицы, после того как я нашел в лице вас образец любви и доброты, ума и грации? О других еще более возвышенных чувствованиях я теперь с намерением умалчиваю…
В продолжение разговора Розенбуш завладел рукой Анжелики и нежно пожимал ее, глядя при этом девушке прямо в лицо с таким искренним и вместе плутовским выражением, что она вся покраснела и чуть было окончательно не потеряла самообладания.
