Впереди полка, половина которого осталась под Гравелотом и на других полях сражений и потому получившего вдвойне благодарность, сыпавшуюся на него из окон по обе стороны улиц, ехала худощавая, но гордо державшаяся на коне фигура капитана Шнеца, грудь которого была украшена несколькими знаками отличия. Он был весь покрыт венками и букетами. Случалось, что цветы, предназначавшиеся всаднику, падали на землю, но толпа сбежавшихся мальчишек передавала их тотчас же по назначению. Шнец украсил ими свою саблю, каску и даже уздечку лошади, хотя вообще он и не был особенным любителем цветов. Да и теперь Шнец делал это не ради собственного удовольствия; он знал: там, у окна, в первом этаже этого большого дома, сидела худая и рано состарившаяся женщина. Но ее, обыкновенно бледные, щеки покрылись сегодня румянцем, а потухшие от горя глаза снова загорелись огнем молодости. Этой-то женщине и хотелось ему показаться в цветах. До сих пор она носила лишь терновый венок, теперь же он хотел показать ей цветущую будущность, которую завоевал себе и ей. Но она могла его видеть только издали. Как только доброе, честное, загорелое его лицо, обрамленное черною бородой, поравнялось с домом, у нее потемнело в глазах, так что она видела лишь сквозь туман, как он салютовал ей саблей, слегка наклонив при этом свою увенчанную цветами голову. Она выронила из дрожащих рук ею самою сплетенный венок к ногам стоявшей у окна толпы. Но, должно быть, толпа знала, кому именно венок этот предназначался, и двадцать рук, устремившись доставить его по назначению, передали его всаднику, который, сбросив с своей сабли все прежде полученные гирлянды, украсил ее одним этим венком.
В некотором расстоянии от него едет другой всадник, на котором с видимым удовольствием останавливаются взоры женщин и девушек, хотя его никто не знает. Он, со своей стороны, только изредка и как бы случайно останавливает свои темные глаза на ком-нибудь из зрителей или зрительниц. Кого ему здесь искать и кого бы он мог желать здесь увидеть? Только чтобы не обидеть Шнеца, просившего оказать ему дружескую услугу, Феликс, после некоторого колебания, согласился принять участие в этом торжественном въезде и снова увидеть город, с которым у него было связано столько горьких воспоминаний. Сколько пришлось ему пережить в эти два года с тех пор, как он явился сюда в качестве ученика скульптора! Несмотря на полное убеждение в том, что для него, взамен радостей, остается одно только сознание исполненного долга — он тем не менее не мог не поддаться восторженному настроению этой торжественной минуты.
Его красивое лицо, возмужавшее во время войны, утратило на минуту обычное свое печальное, холодное выражение, в глазах у него светилась какая-то ясная и спокойная сосредоточенность. Он ехал по дороге, усыпанной цветами, при громе пушечных выстрелов, при колокольном звоне и восторженных криках толпы. Все это, взятое вместе, до некоторой степени поколебало в нем уверенность в том, что для него самого впереди нет уже более счастья. Он увлекся общим упоением величественного торжества, увлекся идеей, что он, увенчанный цветами, с крестом на груди, с еще едва зажившими ранами, один из виновников этого единственного в своем роде торжества, и мысль эта могла заставить его на время забыть разбитое счастье молодости.
По окончании торжественного въезда Феликс отправился в ресторан, в котором, он был уверен, что не встретит в тот день никого из знакомых. Здесь, среди простолюдинов, уселся он под тенью ясени. Перед ним, как во сне, пронеслось все пережитое им в эти два года, с тех пор, как он здесь впервые сошелся с Янсеном и его друзьями, до настоящей минуты, когда он чувствовал себя таким одиноким среди этой толпы, в которой не было у него ни одного друга.
Сад уже начал пустеть, когда Феликс неожиданно почувствовал, что кто-то ударил его по плечу. Это был Шнец. Он не сказал ни слова Феликсу о только что пережитом радостном свидании, но в выражении его лица, в его голосе было столько необычайной радости, что Феликс впервые позавидовал счастью тех, кого ожидали в тот день близкие, любящие сердца. Феликс охотно покинул бы город еще до наступления вечера. Он снова впал в мрачное настроение, но обещал Шнецу провести с ним целый день и не мог не принести этой ничтожной жертвы приятелю, оказавшему ему, за время войны, так много разных услуг.
— Я избавлю тебя от визитов, — сказал Шнец, выходя с приятелем из ресторана. — Но мы должны навестить наших инвалидов и пожать руку толстяку. Он никогда не простит тебе, если ты его не навестишь и не захочешь пожелать ему счастья на новом поприще; к тому же твое инкогнито нарушено. У окна, из которого общий наш приятель Эдуард следил за торжественным вступлением войск, сидела одна особа, когда-то очень интересовавшаяся твоею личностью. Особа эта, несмотря на присутствие супруга и деда, очень свободно обнаружила свой патриотизм и сразу высыпала на тебя все цветы из корзины. Но ты, конечно, проехал мимо, ничего не замечая?
— Рыжая Ценз? И она меня узнала?
