— Какой вы странный смертный, господин Розанчик! — осердясь, возразила художница. — В живописи вы бредите только старой кожей, а в жизни подавай вам одни лишь бутончики. Правда, что моя красавица сама мне сказала, что ей уже… но я не буду настолько глупа, чтобы выдавать тайны девушки таким мужчинам, как вы. Довольно вам знать, что она еще в двадцатых годах и что, когда более моложавые теперь куколки отцветут и завянут, она будет еще так хороша, что на улицах народ будет останавливаться поглядеть на нее.
— А можно спросить, откуда она родом? — сказал Феликс.
— Отчего же нет? Она вовсе не скрывает того, что она из Саксонии… хотя по выговору этого совершенно не слышно; зовут ее Юлией С.; год тому назад она лишилась матери, и теперь у нее не осталось никаких близких родных. Вообще же мы почти не касались семейных дел, а вели самый серьезный разговор об искусстве. Могу сказать вам, что у нее понимания гораздо больше, чем у многих из нашего брата. А теперь извините меня, господа, что я вас не занимаю: я хочу сегодня же покончить задний фон, пока еще не высохли краски.
Янсен не говорил еще ни слова. Прощаясь с Анжеликой, он протянул ей руку и с серьезным видом сказал:
— Если вы, милый друг, не испортите как-нибудь портрета, то он сделает вам честь.
При этих словах скульптор поспешно вышел из мастерской.
Когда друзья догнали его на улице, он был по-прежнему серьезен и молчалив, в то время как Розенбуш в самых пламенных выражениях восхвалял красоту дамы, начатый портрет которой они только что видели.
— Не будь мое сердце в таких крепких руках, — вздыхая, говорил он, — бог знает, что бы могло случиться! Но ведь верность не пустая мечта. Кроме того, Анжелика выцарапала бы глаза всякому, кто вздумал бы разыгрывать с этой Юлией роль Ромео. Но куда же ты тащишь нас, Янсен?
— Мы идем к толстяку.
— В таком случае лучше уж прямо идти в трактир и ждать тебя там. Я поклялся перед обедом не ходить к этому безбожному сибариту. У него так чертовски пахнет амброю, трюфельными паштетами и индейскими птичьими гнездами, что потом в потертом своем одеянии кажешься себе каким-то нищим. Черт побери этого ленивого тунеядца! Да здравствует труд и кислая капуста!
После этой свирепой речи он кивнул дружески двум товарищам, надвинул на левое ухо свою шляпу с широкими полями и, посвистывая, повернул в боковую улицу.
— Кто этот толстяк, против которого наш Розанчик так выпускает свои шипы? — спросил Феликс.
— Он вовсе не думает о нем того, что сейчас сказал. Оба они хорошие товарищи и в случае нужды пошли бы один за другого в огонь и воду. Этот так называемый толстяк некто Эдуард Россель, человек чрезвычайно богатый. Писать картины для публики ему нет надобности, но, к сожалению, он закапывает свой великий талант в землю. Лень и виртуозное наслаждение искусством Россель привел в систему. Из-за этого Розенбуш постоянно с ним сцепляется, хотя, впрочем, сам, при всем своем «труде» и усидчивости, не может добиться ни до чего путного. Вот мы и пришли.
Через хорошенький палисадник, перед которым они останавливались вчера по пути в пинакотеку, друзья дошли до дверей небольшой виллы и поднялись по лестнице, покрытой мягким ковром. Лестница была убрана мрамором и бронзовыми канделябрами, а дорогие растения в фарфоровых горшках распространяли вокруг ароматный запах.
В верхнем этаже была высокая комната, служившая хозяину мастерской. Она, впрочем, скорее походила на музей самых отборных произведений искусства, чем на обыкновенную мастерскую художника. При входе гостей с низенького дивана, покрытого леопардовой шкурой, поднялась странная фигура. На толстом неуклюжем туловище сидела красивая голова с живыми, блестящими глазами. Лицо и изящные руки были необыкновенной белизны. Черты лица, коротко остриженные волосы и густая черная борода напоминали характерный восточный тип. Это впечатление еще более усиливалось костюмом хозяина, состоявшим из маленькой красной фески, сдвинутой на затылок, пестрого персидского халата и пестрых же туфлей, одетых на босу ногу. Халат, кажется, прикрывал собою абсолютную наготу.
Медленно, но с искренним радушием, встретил художник Янсена и его друга, пожал им руки и сказал:
— Я уже вчера издали познакомился с вами, господин барон, сквозь щелочки в ставнях, когда упрямец Розанчик хотел выманить меня своей флейтой на жару. Но это против моих принципов. Есть хлеб в поте лица — это еще туда-сюда, но наслаждаться искусством в поте лица — ни за что! Извините за наряд, в котором меня находите. Я только что с четверть часа тому назад принял душ, потом отдыхал. Через пять минут я выйду к вам в более приличном виде.
Он ушел в соседнюю комнату, отделенную от мастерской только занавесом из великолепного гобеленового ковра, и, одеваясь, продолжал разговор:
— Посмотри-ка на Беклина, что я купил третьего дня, — он там подле окна на маленьком мольберте, — я вполне счастлив этой покупкой. Ну что скажешь, Янсен? Не правда ли, ввиду повсеместной бедности в области искусств, этим еще можно на некоторое время утешиться?
