— Благодарю тебя, Дедал, — сказал наконец Феликс. — Ты в общих положениях, разумеется, вполне прав и поступаешь совершенно по-приятельски, стараясь теперь запугать меня. Но тем не менее я пока буду стоять на том, чтобы убедиться в непригодности моей для искусства путем собственного моего опыта. Я уверен, что если в течение целого года буду слушать твои проповеди и с истинным раскаянием ударять себя в грудь, то могу еще получить отпущение всем моим грехам. Теперь же пока дай мне погрешить. Смотри, сюртук я уже снял: остается только засучить рукава.
— Пусть будет по-твоему! — отвечал Янсен, добродушно улыбаясь. — Значит, не так, как Богу угодно, а как угодно тебе! Вот тебе пока модель.
Скульптор пошел к большому своему шкафу и, достав оттуда череп, положил его на столике подле окна. Затем он выдвинул из угла стул, поставил стул этот перед столиком и молча указал Феликсу на ком глины, лежавший в кадке.
— Что же, мы будем изучать френологию? — спросил Феликс, смеясь, но с некоторым смущением.
— Нет, дорогой мой, мы постараемся, по возможности, верно скопировать эту круглую кость. Если будешь прилежен, то со временем перейдем и к другим костям.
— Неужели придется проштудировать так целый скелет?
— Весь по косточкам, до самых пальцев ног. Мы таким образом соединим курс анатомии с курсом форм. Да, милый, — продолжал он, улыбаясь при виде отчаяния, выразившегося на лице ученика, — если ты воображал, что начнешь учение с аппетитного белого женского тела, то очень ошибся. В этой области ты, впрочем, вероятно, поучался уже предварительно…
Он вдруг остановился. В сенях послышался приятный женский голос, говоривший:
— Здесь мастерская фрейлейн Минны Энгелькен?
— Прошу подняться этажом выше, — отвечал хриплый бас управляющего. — Дверь направо, фамилия написана на дощечке; фрейлейн уже два часа как ждет вас здесь.
— Благодарю.
При первых звуках голоса Янсен бросился к двери; он приотворил ее немного и выглянул. Потом вернулся к Феликсу с легкой краской на лице и молча принялся за работу.
— Что это была за дама? — спросил Феликс без особенного любопытства.
— Вчерашняя незнакомка. Странно, я в первый раз услыхал этот голос, а тем не менее при звуке его сразу представил себе именно ее лицо.
Феликс молча подошел к своему стулу, начал работать над куском глины, имевшим примерно величину черепа, и совершенно углубился в занятие.
Так сидели они с четверть часа оба за работой, как вдруг кто-то тихо постучал в дверь, и в мастерскую вошел Розенбуш, совершенно взволнованный, с веселым и вместе с тем лукавым выражением на лице.
Торопливо поклонившись друзьям, баталист подошел к ним совсем вплотную и с таинственным, многозначительным видом сказал:
— Знаете ли, кто там теперь наверху? Та самая дама, что мы встретили в пинакотеке! Анжелика снимает ее… добилась-таки своего… Поистине баснословно решительная женщина! Притом же скрытна, как дьявол. Представьте себе, сегодня утром я застаю, что она убирает мастерскую, как будто бы какая-нибудь царица прислала предупредить ее о своем посещении. И без того уже в ее мастерской всегда дьявольски мило и нарядно, куда ни ступишь, везде цветы. Настоящая оранжерея, так что даже дурно делается. А сегодня… она все вконец разукрасила! Что это, Анжелика, говорю я, сегодня разве день вашего рождения? Уж не выходите ли вы замуж, или же может быть ждете русскую княгиню?.. Вчерашнюю встречу, разумеется, давно уже забыл. Она же, поворачивая шелковую свою желтую подушку на кресле той стороной, где меньше пятен, едва на меня взглянула и сказала: ступайте к себе работать, господин Розанчик (так называет она меня всегда в минуты немилости): для вас меня сегодня дома нет. Таким образом, без всяких церемоний она морально прогнала меня взашей. Признаюсь, я, впрочем, и не рассердился. Энергия, пылкость, сила убеждений всегда кажутся мне привлекательными даже и в женщине. Все-таки же ухожу. С некоторым удивлением принялся уже было за краски, как вдруг слышу, кто-то идет по лестнице и прямо к Анжелике. Так как отделяющая нас стена не очень толста и они не старались говорить тихо, то я и узнал всю подноготную, а именно: что у Минны сидит теперь вчерашняя наша красавица, что ее зовут Юлией и что с нее будут снимать портрет. Теперь позвольте спросить вас, друзья и товарищи: что мы — мужчины или бабы? Должны ли мы позволить, чтобы у нас из-под носу вырывали такую находку и чтобы под одной с нами крышей скрывалось такое чудо красоты? Или, как мужчинам, нам следует во имя искусства учредить блокаду перед дверью недоброжелательной художницы, и волей или неволей заставить ее впустить нас?
— А я посоветовал бы тебе, Розенбуш, отправиться спокойно наверх да охладить воинственные страсти на твоей «Битве при Люцене», — отвечал Янсен совершенно спокойным тоном. — Если же волнение будет тебе мешать работать, то вырази через стену восторг, в который привела тебя эта дама, хоть серенадой на флейте. Может быть, тебя пригласят тогда войти и продекламировать кое-что из твоих стихотворений.
