Таковы были мои отношения в моему собственному прекрасному, но слабому полу; с молодыми людьми они были также не лучше. Скоро я заметила, что у сильных мужчин были также свои слабости и что мужчины, будучи гораздо тщеславнее нас, отдают вообще предпочтение тем, которые поклоняются их мужскому превосходству. То, что обыкновенно называется девическою скромностью, женскою нежностью, сердечностью, в девяносто случаях из ста не что иное, как игра, хитро обдуманная, для того, чтобы вернее одурачить этих гордых владык создания. Им кажется, что вот-вот нашли то самое, чего искали; в податливых, уступчивых, несамостоятельных, слабых существах они видят естественное пополнение своих организмов, рожденных для господства. Они встречают нежную уступчивость верховной своей воле, эхо, отвечающее чистым отголоском на все их хорошие мысли и стремления; а потом, когда цель нежной комедии достигнута, маска тотчас же сбрасывается, и мы, добрые овечки, показываем, что и у нас есть своя воля, свое понимание, что у самих есть желание повелевать, — тогда чудная мечта мужчины разлетается, как прах. Когда я это вполне поняла, я почувствовала глубокое отвращение. Потом мне стало смешно, и я подумала, что эта комедия так же стара, как мир. Если гордые властелины мира до сих пор еще позволяют себя обманывать, то, вероятно, потому, что находят в конце концов это для себя выгодным.
Но я все-таки не могла решиться на такую игру, какую вели все. Цель, оправдывавшая в их глазах все средства, для меня не существовала. Вообще, нравиться мужчинам мне было не особенно трудно, так как я походила на мать, которая слыла красавицей, но для того, чтобы я взяла на себя труд стараться приобрести любовь какого-нибудь мужчины, было надо, чтобы сначала он сам понравился мне и стал бы для меня опасен. Но этого не случалось. Я даже нередко думала: есть ли у меня сердце или уж нет его; отчего я не чувствую ничего такого особенного в обществе великолепных офицеров, студентов и художников, все таких отличных танцоров, с такими победоносными взглядами и безупречными белыми галстуками. Притом же с каким милым сознанием своего превосходства попадаются они в сети, расставленные смущенными, краснеющими прелестными созданиями, которые потихоньку подсмеиваются над своими торжествующими жертвами.
Юлия на минуту замолчала и закрыла глаза.
— Странно, — вздыхая, сказала она, — как это мы вдруг припомнили себе «дела давно минувших дней». Надо тебе сказать, милая, для меня это уже действительно преданья «старины глубокой», может быть, более глубокой, чем ты думаешь. Мне скоро будет тридцать один год. Когда же я впервые сделала эти наблюдения, мне было всего лишь восемнадцать лет. Сосчитай сама. Если бы я тогда вышла замуж, у меня могла бы быть теперь уже двенадцатилетняя дочь. А вместо этого теперь я только хорошо сохранившаяся старая девушка, имеющая единственным поклонником художницу-энтузиастку, влюбившуюся в меня в припадке художественного безумия.
— Нет, — сказала Анжелика, прилежно рисовавшая все это время, — я знала, где раки зимуют. Мужчин я всегда считала глупцами, потому что они позволяют ловить себя таким грубым образом. Но что они не сознали твоей цены, что они из-за тебя не переломали себе шеи, как перед Троей из-за греческой красавицы, — это мне непонятно; впрочем, не все же в одинаковой степени тщеславны и глупы, и, конечно, найдутся такие… я сама даже кое-кого знаю… Потрудись наклонить немного подбородок!..
— Конечно, — продолжала Юлия, — есть такие… я встретила даже одного, из любви к которому, может быть, сама стала бы играть комедию, если б, к сожалению, не была лишена всякой сценической способности. Конечно, тебе все равно, как его зовут и как он познакомился со мной. Теперь он давно уже женился на другой и забыл, вероятно, даже и мое имя. Я же… мы ведь этого никогда не забываем, хотя воспоминание прячется иной раз в самом затаенном уголке нашего сердца. Я тогда совершенно ясно сознала, что у меня такое же сердце, как и у других. Я очень ему нравилась, и при каждом удобном случае он выказывал мне это. И действительно, он был лучше других; в нем было менее тщеславия и эгоизма, и его, казалось, даже привлекала моя безыскусственность, вследствие которой я выказывала себя такой, какова была на самом деле, без всякого кокетства. Сам он был богат; у моих родителей было также хорошее состояние, а потому с этой стороны препятствий не было. Таким образом, хотя мы не давали друг другу слова, но на нас смотрели в обществе, как на будущую чету. Мужчины чистосердечнее радовались тому, что я приобрету такого мужа, чем мои «подруги». Сама я по наружности была холоднее и сдержаннее, чем в душе. Я искренно привязалась к своему избраннику; но к чувству привязанности постоянно примешивался тайный страх, может быть, сердечное предчувствие, предостерегавшее меня не предаваться вполне этой любви.
