— Впрочем, как хочешь! — продолжал Розенбуш, подходя к зеркалу и мимоходом взглянув на Феликса, — ты, по-видимому, еще не совсем выспался от вчерашнего похмелья. Гм! Пойдешь, значит, в другой раз. Я на вид чертовски солиден, и как кажется, папенька-перчаточник должен найти меня теперь как раз приличной партией для своей дочери. Гляди-ка, плутовка опять уж сидит на своем обычном месте, а у другого окна тут же углубилась в работу благочестивая ее сестрица. Я ничего больше не скажу, Эльфинька. Пора отправляться на страшное судилище. Проводите меня, барон. Вы поддержите меня дружеским утешением в случае, если там, около седьмого ребра, будет что-нибудь неладно. Хотя я только что подкрепил себя тремя самыми прелестными строфами, но разведенная водой лирическая поэзия не оказывает продолжительного действия и недостаточно укрепляет сердце. Да примет меня небо под святую свою защиту. Аминь. Тебе, Эльфичек, долго ждать не придется, ты тотчас же узнаешь о результате.
С этими словами он нахлобучил себе шляпу на лоб, скорчив какую-то скорбную рожу, кивнул головой Эльфингеру и под руку с Феликсом вышел из дверей.
На лестнице он вдруг остановился и таинственным шепотом проговорил:
— Тому-то, что остался, приспичило еще не в пример больше, чем мне. Он втюрился в другую, в святошу. Она воспитывалась в английском пансионе и вышла совершенной монашенкой, тогда как мой чертенок, благодаря тому же пансиону, стал совершенно светской девушкой. Вы представьте себе, чем больше школьничает моя блондиночка, из которой нелегко будет сделать настоящую, что называется, хозяйку, тем более постится, молится и исповедуется Фанни, как будто бы ей действительно задано на урок приготовиться в святые. Девушкам этим никогда не приходилось видеть порядочных людей, и потому хотя с моей стороны и сумасшествие думать о браке, но нечего делать, надо уж будет принести себя в жертву. Да, милый друг, если бы вы только знали, сколько водится моли в этом старинном мещанском мюнхенском доме! Разумеется, что парочка таких свежих молодцов, как например мы с Эльфингером, внесет туда довольно свежего воздуха, лишь бы нам только пробраться!
Он вздохнул и, несмотря на мужественную свою тираду, казалось, был что-то не совсем спокоен. Барон проводил Розанчика через и улицу видел, как он вошел в небольшую дверь, рядом с плотно запертым, по случаю воскресенья, перчаточным магазином. После этого Феликс пошел без всякой цели по улице. Да и куда ему было идти? В целом городе не было никого, кто бы сегодня ждал его, а единственный человек, к которому его тянуло, прятался по воскресеньям от своего приятеля еще более, чем в другие дни.
Он только что раздумывал, не взять ли ему опять верховую лошадь покататься за городом, как вдруг неожиданно подвернулось ему как раз такое общество, какого только мог пожелать человек в одинаковом с ним настроении духа.
Барон шел мимо площади, около того самого трактирного садика, в который заходил с друзьями в первое проведенное им в Мюнхене воскресенье. Там теперь также гремела музыка. Но так как жара еще не спала, хотя, впрочем, фонари были уже зажжены, то публика держала себя как-то вяло и сонливо.
Около решетки, отделявшей сад от площади, сидела за столом целая крестьянская семья, оставив в конце стола только одно незанятое место. Странный крестьянский наряд обратил на себя внимание Феликса. Но скоро внимание его перешло от смешных костюмов к стройной молодой девушке, сидевшей на другом конце стола, закутанной в темненький платок. Перед ней стоял полный стакан и пустая тарелка, на которые, казалось, она пристально глядела, положив локти на стол, подперши руками голову и не обращая, по-видимому, никакого внимания на то, что происходило вокруг нее. Лица почти не было видно, за исключением беленького вздернутого носика; соломенная шляпа и спустившийся на руки вуаль закрывали все остальное. Однако носик и рыжие волосы, собранные попросту в сетку, не оставляли для Феликса ни малейшего сомнения в том, что живая статуя одинокого горя была на этот раз не кто иной, как рыжая Ценз.
