Ей вдруг сделалось так душно и тесно в комнате, что она послала за экипажем, чтобы прокатиться. Старый слуга сел также на козлы, и они медленной рысцой объехали кругом английского сада. Вследствие хорошей погоды и воскресного дня дорожки и тропинки были полны народом, а в трактирах гремела музыка. Прежде ей никогда не нравилось быть в многолюдной веселящейся толпе, так как, вследствие одинокой жизни с больной своей матерью, она отвыкла от всякого шума. Теперь же ей хотелось смешаться и даже как бы слиться с толпой. У нее был тоже друг, как и у всех этих нарядных девушек. Она остановилась перед китайским павильоном и долго с волнением слушала сантиментальную роговую музыку, которая в другое время вызвала бы у ней улыбку. Люди, проходившие мимо, удивлялись, глядя на хорошенькую одинокую девушку, так пристально смотревшую на верхушки деревьев. Они не знали, что цвет неба, сквозившего между ветвями высоких серебристых тополей, напоминал ей чьи-то глаза, которые постоянно ей виделись.
Уже смеркалось, когда Юлия вернулась с прогулки. На столе нашла она записку, принесенную в ее отсутствие. Она испугалась, взяв ее в руки. Что если это от него, если он написал вместо того, чтобы прийти… А между тем хотя она и не знала его руки, но этот почерк не мог быть его, это писала женщина. Со спокойным сердцем подошла она к окну и прочла следующее:
«Незнакомка, имя которой для вас ровно ничего не значит, считает своим долгом, уважаемая барышня, предостеречь вас от мужчины, ухаживанье которого за вами не составляет уже тайны, так как он каждый вечер приходит к вам под окно, а сегодня был даже у вас. Знайте, что у этого человека есть жена и шестилетний ребенок, хотя он скрывает это от всех своих знакомых. Предоставляя судить вам самим о таком поведении, остаюсь с полным уважением
Полчаса спустя в комнате Юлии раздался звонок. Старый слуга застал свою госпожу за письменным столом. Лицо ее было спокойно, но на щеках виднелись следы слез, которые она забыла вытереть. Она подала старику только что запечатанное письмо.
— Отнесите сегодня же, Эрих, письмо это по адресу в мастерскую — я не знаю квартиры господина Янсена. Пусть управляющий отдаст завтра же утром в собственные руки. А теперь принесите мне чего-нибудь поесть… Мы ведь остались без обеда… а то, пожалуй, я умру от истощения…
В письме к Янсену была вложена безымянная записка, Юлия прибавила только:
«Завтра я целый день дома; приходите и возвратите мне веру в людей и в мое собственное сердце.
Ваша
В этот самый день Феликс исполнил свое давнишнее намерение и посетил обоих приятелей, Эльфингера и Розенбуша, на общей их квартире.
Они занимали две комнаты третьего этажа довольно ветхого дома в одной из старинных улиц, окна которого, украшенные резными рамами, выглядывали из-под выдававшейся над ними кровли, как два подслеповатых глаза из-под навеса густых бровей. Феликс не раз уже проходил мимо, не отваживаясь войти в грязные сени и подняться по мрачной лестнице. Теперь было воскресенье, да притом бессонная ночь осуждала его на бездействие, а потому он наконец решился отплатить долг вежливости. Со вчерашнего дня барон чувствовал живое участие к Эльфингеру, и ему очень хотелось поговорить с ним, что называется, по душам.
Хотя впотьмах нельзя было прочесть надписей на дверях, он постучался случайно как раз куда следовало и, войдя, застал Эльфингера на стуле у окна, сидящим, по-видимому, без всякого дела. Так как улица, на которую выходили окна, и в будни-то не отличалась особенным оживлением, а теперь, в воскресенье, была совсем пуста, то Феликс немало удивился, что именно могло приковать бывшего актера к окну, тем более что Эльфингер, от природы довольно развязный, очевидно, при входе Феликса сильно смутился и усадил барона на диван с такой торопливостью, как будто боялся, чтоб он не подошел как-нибудь невзначай к окну.
Вскоре, впрочем, хозяин совершенно оправился.
— Вы смотрите на мои стены, — сказал он, — и удивляетесь, видя там воспоминания о прежней моей сценической жизни, портреты великих актеров и хорошеньких актрис, даже неизбежный лавровый венок с атласными лентами, составляющий, впрочем, принадлежность квартиры каждого, что называется, настоящего комедианта. Если бы теперешний мой патрон вздумал когда-нибудь навестить своего служащего, то для меня было бы, разумеется, лучше вместо литографии Зейдельмана в роли Мефистофеля повесить курсовой бюллетень. Но так как я на своей вышке застрахован от Haute Finance,[19] то, не рискуя потерять репутацию хорошего счетчика, я могу сколько душе угодно увешивать стены этими останками, которые, не исключая даже вот этого огненного меча, изгнавшего меня из моего театрального рая, для меня очень дороги.
Он указал на стену против дивана, на которой висели рапира, пара пистолетов и фехтовальные перчатки, а под ними маленькая акварельная картина, изображавшая Эльфингера в роли Гамлета.
