Я решилась отнестись к делу совершенно серьезно, стала испытывать собственное свое сердце и обдумывать, почему именно я действительно не чувствую в себе ни малейшей искры ревности. Может быть, потому, что мое сердце вполне занято любовью к тебе, так что в нем не остается места ни для тщеславия и страха, ни для желаний и сомнений. Я никогда не думала о том, почему, в сущности, мы любим друг друга, и только вполне ясно сознавала, что это было так в действительности. Мне даже немыслимо, чтоб это могло быть иначе. Ведь ты любил меня не потому, чтобы я была самая красивая, умная, самая находчивая или любезная из всех девушек, которых тебе когда-либо приходилось встречать, но потому, что тебе нравится именно мое Я, собственная моя особа со всеми мне присущими качествами. Другую совершенно такую же личность ты уже нигде не найдешь. По ту сторону океана ты можешь встретить женщин более красивых, пикантных, блестящих, — но меня ты там не встретишь. Я знаю это и могу положить под подушку заморское твое письмо в шестнадцать страниц, полное всяких Марикит и Пакит, которое не помешает мне спать совершенно спокойно и мечтать о тебе, вовсе не думая о том, что придется пускать в ход яд и кинжал, чтобы отбить тебя у какой-нибудь креолки.
Как ни мало я думаю о своих хороших качествах, но тем не менее — хотя это может показаться и странным — я твердо убеждена, что одна лишь я и никто другой могу составить твое счастье, разумеется, не в том смысле, что у тебя не останется ни одного невыполненного желания и что я сама буду всегда казаться тебе венцом и перлом женщин, а ты будешь считать себя избранным любимцем счастья; но, по крайней мере, насколько один человек может сделать другого счастливым, настолько счастливым сделаю я тебя и буду сама счастлива тобою, а так как нам это будет всегда казаться непостижимым, мы будем каждый день снова спрашивать себя, как это могло случиться, и счастье наше будет бесконечно. Поэтому-то никакое чудо красоты, грации и ума, которое может когда-нибудь встретиться тебе на пути, не в состоянии будет расстроить нашего счастья.
Если бы моя старая Христель услышала эти слова, она, наверное, озабоченно нахмурила бы брови и трижды воскликнула: «Как бы не сглазить!» Но я уверена в том, что мы сделаем друг друга счастливыми, хотя вообще сомневаюсь во всем, что было мне предсказано хорошего. Думая же о нашей любви, я чувствую в себе какую-то особенную смелость и веру в будущее. Разве счастье может повредить нам? Разве сама любовь наша не есть счастье? Разве мы можем бояться судьбы, когда носим судьбу эту в самих себе?
Ты, верно, не почувствуешь желания прочесть письмо это твоим приятельницам испанкам. Они, вероятно, выразили бы свое сожаление о том, что тебе на долю выпала такая возлюбленная, которая пишет о таких серьезных предметах. А между тем у меня сердце просто смеется от радости, когда подумаю, что мы так серьезно относимся друг к другу…»
В последующем письме, адресованном в Париж, говорилось:
«Вчера я опять была при дворе и сегодня благодарю Бога, что пережила это и что головная боль, обыкновенно сопровождающая у меня скуку, на этот раз не особенно сильна. За ужином я сидела около…ского посланника, бывшего в Индии, и он уже в третий раз рассказывал мне церемониал сожжения вдовы, при котором ему удалось там присутствовать. Мужчинам он, говорят, рассказывает все одну и ту же историю об охоте на тигра. Таким образом, я могла много думать о тебе, что мне всегда приятно. Что, милый мой, выучился ли ты покоряться обстоятельствам? Умеешь ли ты при случае выть по-волчьи? Я боюсь, что, так как здесь, при дворе, на балах не танцуют болеро, и весь темп нашей жизни идет andante maestoso,[20] то ты скоро соскучишься и убежишь от наших почтенных знакомых. Никто лучше меня не понимает твоего характера; ты представь себе, что бедная твоя невеста, которую ты всегда упрекал в избытке благовоспитанности и уважения к установленным обычаям, слывет в здешнем обществе почти эмансипированною девушкою, и во всяком уже случае за tete forte.[21] Это происходит оттого, что я всегда молчу, когда разговор идет о чем-нибудь скучном или когда занимаются пересудами; когда же разговор касается более глубоких общечеловеческих вопросов, а не одних лишь придворных интриг, то я высказываю свое мнение, не заботясь о том, подходит ли оно или нет под общепринятый тон. Такое поведение для молодой особы наши придворные критики в чепцах находят резким и неприличным.
