Поверь, милый, я потому только могу переносить все эти формальности, что вполне оставила неприкосновенным собственное мое человеческое достоинство и смотрю на бессмысленные предрассудки и стеснительные условные приличия как на что-то чисто внешнее, случайное, и отношусь к ним с таким же равнодушием, с каким гляжу, например, на моды и обычаи в туалете. Если даже обычаи кружка, в который мы попали, в сущности гораздо тягостнее и противнее, чем обычаи других сословий, то все-таки до известной степени можно утешиться тем, что совершенно без формальностей жизнь не проявляется нигде, кроме разве в пылком воображении путешественника, играющего, впрочем, роль неответственного зрителя, на котором не лежит обязанность подчинения местным стеснительным условиям. Разве ты сам не рассказывал мне, что даже среди студентов царствует строгий этикет, по правилам которого они поют и пьют, дерутся и говорят? Когда молодые люди, в годы наибольшего стремления к свободе, не могут веселиться без добровольно наложенных на себя уз условного этикета, то зачем же нападаешь ты на нашу бедную аристократию, которой необходимо же чем-нибудь наполнить пустоту своей жизни.
Другое дело с глазу на глаз — тогда, разумеется, не следует стесняться! В тесном кружке своих близких надо иметь мужество быть человеком! Там, полагаю я, можно легко вознаградить себя за небольшое принуждение, которым мы платим дань своим согражданам.
Приезжай поскорее и веди себя здесь вежливо, милый дикарь, хоть раз в месяц шагай твоими семимильными сапогами под такт тихих движений менуэта нашей дорогой резиденции. Когда же мы будем опять в своих четырех стенах, я, чтобы вознаградить тебя за испытанную скуку, буду делать все, что тебе угодно, и с удовольствием даже стану танцевать с тобою болеро, если ты меня только ему выучишь».
После этого письма влюбленные свиделись. Со странным чувством перебирал Феликс маленькие записочки, пересланные когда-то через улицу с извещением о какой-нибудь прогулке, посещении, о том, чтобы он зашел за нею и т. п. Иногда в этих записках видны были следы глубоких недоразумений, происходивших между влюбленными, например просьба быть сегодня поуступчивее, обещание ни одним словом не намекать на вчерашний спор и т. п. Самое существенное, что можно было прочесть между строками, припоминалось ему так живо, как если б он переживал это во второй раз.
Наконец, было тут и последнее ее письмо — с отказом!
«Теперь я покойна, Феликс, по крайней мере так покойна, как бывает, когда боль истощила все силы. Пишу тебе теперь же ночью, так как о сне и думать нечего. Я снова сообразила все и пришла опять к тому же заключению: что я находилась все время в заблуждении, воображая, что необходима для твоего счастья. Не старайся разуверить меня; я очень страдаю, Феликс, сознание, к которому я пришла, мучит и давит меня; но оно установилось настолько же твердо и прочно, как и сознание того, что я, несмотря на все мною испытанное, дышу и живу.
Я знаю, что ты любишь меня, может быть, даже так же сильно, как любил меня и прежде. Но прежде я не знала, а теперь с грустью узнала, что ты любишь свободу — еще больше, чем меня. Ты пожертвовал бы ею для меня частью из рыцарского чувства, чтобы сдержать данное слово, частью же по доброте, так как чувствуешь, как сильно я люблю тебя и как медленно будет закрываться рана моего сердца. А между тем так должно быть; да и могла ли бы я быть счастлива, зная, что ты не вполне счастлив?
Чувствуй себя опять совершенно свободным и не заботься обо мне. У меня больше сил, чем можно было предполагать. Я не могу перенести только одного: чтобы мне приносили жертвы. Если бы теперь ты захотел даже открыть мне твою тайну, это не изменило бы моего решения. Не думай, что я хотела у тебя вынудить то, что ты не расположен был дать мне добровольно, но я не могу переносить различия, которое ты делаешь между тем, что ты делишь со мною, и тем, что оставляешь только одному себе… Это может показаться слабостью, мелочностью или притязательностью, но я сознаю, что не могу совладать с этим чувством и никогда с ним не совладаю.
Чувство мое к тебе, Феликс, никогда не изменится, — и никогда не буду я питать к другому то, что чувствую к тебе. Я обязана тебе всем, что было у меня в жизни дорогого. Никакое время не изгладит этого из моей памяти, точно так же как не изменит оно йоты в принятом мною решении. Думай обо мне, как о добром, преданном тебе друге, и не поминай меня лихом. Прощай… прощай навеки!
