А в христианском храме нехристя Райхерцера с приближением вечера шум и крики становились все сильнее, как среди строителей библейского Вавилона. От неистовых плясок молодежи черная древняя пыль тучами поднималась над разгоряченными головами пьяных мужиков и баб. Музыканты чуть не клевали носами, а гусли уже дребезжали, не спрашивая отчета ни у смычка, ни у руки, которая им водила по смазанным жиром струнам. Бас Йожицы ревел, словно с живого медведя сдирали кожу. Сто охрипших глоток орали яростно и отрывисто, будто дикие звери. Разодетая Юста, вся красная, сияла, как пустая тыква, в которую ночью воткнули свечку. Она настолько забылась, что в танце прижала к себе Михо и давай его обнимать. А когда настал вечер и супруги Райхерцер, единственные представители избранных в этом Содоме и Гоморре христианских душ, зажгли лампы, веселье, шум, гвалт, пляски стали еще разнузданнее.
— Играй мою, мадьярскую! — закричал Михо и бросил Йожице серебряную монету.
— Видал? — толкнул коротыш Каноник газду Медонича — тот лениво зевал и устало, пьяно, ничего не соображая, смотрел на толпу, то и дело протирая веки: пыль ела ему глаза. — Видал? — твердо повторил Каноник. — В девяти приходах не сыщешь отца, у которого был бы такой сын, и тестя, у которого был бы такой зять! А?
— Правда, правда! — оживился Медонич.
Музыканты заиграли «мадьярскую», Михо подкинул вверх свою круглую шляпу, подхватил толстую хозяйку корчмы и пошел мелким бесом, люди пьяно таращились и одобрительно кивали. Юста улыбалась, ковыряя пальцем то в носу, то в ушах.
— А теперь сыграй, Йожица, цыганскую! — стукнул камердир ладонью по столу, и глаза его ярко вспыхнули. — Цыганскую играй, вот тебе два форинта и тут же кончай эту дребедень!
Йожица спрятал монету и махнул смычком, чтобы товарищи бросили играть «мадьярскую».
Музыканты повиновались и заиграли новую мелодию.
— Что, что? А мою до конца? — заорал Михо. — Мало я вам заплатил? Или мои деньги хуже других? Посмотрим, мать вашу…
— Посмотрим! — угрожающе поднял руки коротыш Каноник.
— Играй цыганскую, Йожица, никого не слушай! Поглядим, кто сумеет ее сплясать? Всякий стоящий цыган-барышник да конокрад — уж наверняка спляшет!
— И все городские холуи и лизоблюды сейчас запляшут! — зычно крикнул Михо, а Каноник схватил пустую бутылку и погрозил камердиру.
Музыканты продолжали играть, и трудно было сказать, крик ли заглушит бас и гусли, или музыка все-таки заглушит бешеный крик.
— И чего вы разорались, один бог знает! — пропищал писаришка. — Ведь это та же «мадьярская», которую сейчас играли.
— Правда! Правда! Та же музыка! — закричали кругом.
Камердир с презрением посмотрел на Михо и коротыша Каноника, а потом грозно обвел всех взором на манер полководца, который в мгновение ока победил смертельного врага.
— Другую играй! Австрийскую! — орал Михо, не понимая, в чем смысл подвоха камердира, и кинул каждому музыканту по два форинта.
— Хватит, играй австрийскую! — хрипло закудахтала Юста, покачнулась и чуть не упала.
— Дармоед! Ты слышал? Твою мать!.. Хватит, играй австрийскую, если хочешь унести свой бас целым! Мой сын Михо приказывает! Приказывает газда Медонич и моя сноха Юста! Они могут всех вас купить с потрохами, сколько вас есть в корчме, вместе с Райхерцером! Играй, Дармоед, австрийскую, я тебе говорю, не то ударим по другим струнам! — размахивал стиснутыми кулаками коротыш Каноник.
— Австрийскую, австрийскую, не то будет вам иная музыка! — бормотала, всхлипывая Юста.
— Никакой австрийской, пока не кончится цыганская, — вскочил на жидкие ножки писаришка, вызывающе меряя взглядом Михо и его мадьярский костюм.
— Играйте, тятя, что играете, ничего другого! — поднялся за писарем школяр Ивица, губы у него тряслись от ярости, а в глазах бегали огненные круги, — смесь фабричной водки с натуральной сильно ударила ему в голову, и то мадьярская одежда Михо казалась ему басом музыканта Йожицы, то отец со своим басом превращался в щеголя Михо в мадьярском платье.
— Еще этот лохматый будет нам приказывать! — бросил гусли и смычок хромой музыкант. — Пусть Дармоед Йожица тут не командует! Он бас, а мы гусли, мы все равны! Дайте кто-нибудь кружку вина! Околеешь от жажды в этом содоме!
К хромому гусляру тут же подскочил Каноник, подал полную бутылку крепкого вина и что-то зашептал ему на ухо.
Гусляр наклонил бутылку, одним махом вылил в себя содержимое и запустил ее в стену.
Сельский писаришка выпучил глаза, а потом, как лисица, стал примеряться ко всем выходам — дверям, окнам, чтобы вовремя улизнуть.
— Зачем вы, музыкант, разбил наша бутылка? Теперь будете платил за нее! — заорала хозяйка корчмы, протискиваясь между столами, чтобы подобрать осколки.
— Бутылка оплачена! — рявкнул Михо и дернул ворот наглухо застегнутой куртки… — Раз я сказал оплачена, значит, оплачена!
— Конечно, конечно! — подтвердил Райхерцер, оттаскивая супругу от стола.
— Тогда другое дело! — бормотала толстая корчмарка, вынося в фартуке битое стекло.
