На воздухе битва разгорелась с новой силой. Набежал народ из других трактиров, больше всего от портного Трепетлики, и тут же полез в драку. Каждый быстро отыскал своих недругов и заклятых врагов. Страшное побоище закружилось в кровавом хороводе. Особенно смело и коварно действовал бывший солдат в кителе с заплатами на локтях… Он набрал где-то полный платок мелких камней и, словно молотом, крушил направо и налево этим удивительным оружием. Один взвизгнул, другой заскрипел зубами, третий изверг страшное проклятие, такое, что чуть небо не рухнуло, и набросился на того, кто был поближе, не виновного ни сном, ни духом; а наш солдат пробивался дальше, все сильнее разжигая драку. На памяти людей не сохранилось такой отчаянной потасовки… Обошлось правда без мертвых, но раскроенных голов и тяжело раненных было без числа.
Хозяева заперли свои заведения, погасили свет, выползли с домочадцами на улицу и, прижимаясь к стенам или куда придется, кружили вокруг свалки, пытаясь угадать в сплошном гуле, чей это крик, проклятие или ругань. Целый час длилось побоище. Раненый, увидев собственную кровь, хватал за глотку ближайшего и лупил им об землю, прижимая коленями грудь и молотя по голове и куда попало. Так начинались и кончались отдельные схватки, и наконец все затихло. Герои уползали с поля боя, каждый на свою тропинку, размышляя о бешеной ночи. Кто ощупывал запекшуюся кровь на слипшихся волосах, кто — разбитую физиономию, видно, здорово двинули кулаком по носу. Кто, шатаясь, тащился домой без шапки, в изодранной безрукавке, в штанах и рубахе, залитых своей и чужой кровью.
От церковного кладбища вниз с горы шла крутая тропа. По ней и среди бела дня нелегко было спуститься в ложбину, где бил чистый родник. В темноте же здесь легче легкого было свернуть себе шею. Однако этой ночью нашелся чудак, решившийся спуститься вниз на четвереньках. Хватаясь то за кусты, то за траву, господин камердир скользил вниз по склону прямо к роднику.
— Ох, мой расквашенный нос! Ох, мой расквашенный нос! Как он распух, прямо лежит на верхней губе. Ужас! Надо же какая тяжесть, будто огромная луковица вместо носа! И кровь все еще течет. А какой-то пьянчуга так звезданул по щекам и в оба уха, что и сейчас кожу жжет, будто из нее ножом ремни кроят! — причитал господин камердир, все больше и больше трезвея. Сползая в темноте по круче, он к тому же ободрал руки о колючий куст, за который схватился; а в другом месте уцепился за крапиву… Но так или иначе он добрался до родника… Спокойно и тихо струилась вода, словно нашептывая сладкие сны…
— Ох, водица, водица! Сколько в тебе мудрости, рассудительности! А проклятое вино, как зашумит в голове, — прощай разум! Фу! Сам себе противен. — И камердир смочил руки, потом лоб, лицо и, наконец, нос… Холодная вода полностью его отрезвила, и это было приятно; однако по телу вдруг прошла судорога, он почувствовал дурноту, и ему показалось, что все это безумный и страшный сон… Но боль вскоре привела его в сознание. Холодная вода словно разбередила раны и отеки, и отважного камердира стало корчить, будто кузнецы били его молотками и вгоняли в него сверла, или шалые подмастерья сапожников тыкали своим тонким шильем. Камердир жалобно стонал, набирая воду горстями и стараясь смыть запекшуюся кровь…
Тут он услышал, что кто-то скользит вниз по его следу. Камердира охватил ужас, он было бросился бежать. Пригнулся, вслушался… и узнал голос музыканта Йожицы.
— Голову мне раскроили, клянусь богом! Как свет погас, я, к счастью, из корчмы выбрался. Да не тут-то было, снова навалились! И рядом ни родича камердира, ни моего Ивицы! Ох, куда ж они запропастились? Ну, я и полез снова в драку, давай бить — кого в глаз, кого в лоб, кого в брюхо, кого по спине… А тут вдруг ррраз, как двинули меня чем-то твердым по голове, видно, железным, у меня в глазах потемнело, я и свалился под ноги дерущимся… Когда все кончилось, начал себя ощупывать, и вот бог знает что теперь будет… Голову мне пробили, я и без света вижу. Но мои-то, мои… Что с ними? Ох, какая боль в голове, колючая да грызучая, будто в ней целый муравейник! Эх, Йожица, Йожица, что ж у тебя ума не хватило! Как выбрался счастливо из тьмы на божий свет, так и бежал бы прямо домой. Видать, сам сатана затащил тебя обратно, чтоб ты получил свое. А мои-то, мои? Куда ж они подевались?! Ох, — вздыхал музыкант Йожица, все ниже спускаясь к роднику.
— Служи молебен да благодари ангелов, Дармоед! И тебе, видать, есть что вспомнить — что ж, по справедливости, каждому свое, чтоб друг дружке не завидовали. Ох! Проклятое мужичье, ох, невежество, и чего меня сюда принесло! Ох! Как ломает и жжет! Охохох! Убей вас гром! Скоты! — отозвался камердир из-за куста.
Йожица застыл и слушал; колени дрожали, ноги подкашивались. «Или это сон? Может, дух?.. Нет, это вроде камердир!» — сам с собой боролся Йожица, не решаясь подать голос и тем выдать себя.
