— Какой там звон? Пусть звонят, мы не слышим! Хоть до завтра! Музыканты, туш! В третий раз — да благословит бог наших молодых! Сколько нитей воткано в их свадебные наряды, столько лет пусть живут в здравии и согласии. Сколько капель вина они выпьют на своей свадьбе, столько пусть бог им пошлет малых деток, на каждых трех мальчиков одну девочку! Пусть детки резвятся, пусть поют и шумят, как сегодня наша музыка! Были бы только здоровые и щекастые, проворные и веселые, голосистые и говорливые, ясноглазые и пригожие! Дай бог чтоб первенец, первый, кого молодая в пеленки завернет и в расписной зыбке качать станет, богатырем вырос. Чтоб косой махал, топором рубил, чтоб пахал да сеял, чтоб любой мужицкий струмент в руках у него играл. Пусть везде и повсюду его голос будет слышнее всех, как старый славный бас Йожицы среди наших девяти музыкантов. Дай бог веселья и радости — вот о чем мы нынче молим бога. От бога вам слава, нам — почет, а всем — сладкое вино в радость! Виноград уродился, бочки полнехоньки, бутылки по горлышко, стаканы до краев, а нам, господа, на этой богатой свадьбе позвольте вот так! (Тут оратор выпил до дна). И чтоб ни одна живая душа нас не осрамила, не опозорила — не туда б вылила! Здоровье и счастье! Спасибо, что не кисло! Музыка, Йожица, туш! — так закончил господин шафер, крестьянин Янко. Это был добрый хозяин, светлая голова, староста общины, в семье у него сорок душ, восемь пар волов и четыре плуга. На всех свадьбах — первый оратор, говорит, как по книге читает. Язык у него — живой огонь, что в духов день засиял над головами апостолов, а из души и сердца искры сыплются без конца и края…
И музыканты натерли свои тонкие смычки, подвернули колки, пригнули головы друг к другу, провели смычками по струнам да как грянули — бешено и складно, высоко и низко, громко и тихо, протяжно и дробно. И все это покрывал бас Йожицы. Гордо склонив голову, Йожица словно укорял друзей: что вы все против меня, чего стоят ваши гусли рядом с моим басом! И, воистину, если два других баса издавали гул и гуд, бас Йожицы рокотал! Если они по силе были равны свистящему ветру, бас Йожицы казался ураганом, несущим грохот и гром.
— Ха, ха, ха! Ну и ну! Говорите, что хотите, а нашему Дармоеду Йожице нет равных! Днем с огнем второго такого музыканта не сыщешь! — заметил первый дружка на всех свадьбах, в обычной жизни тихий и смирный крестьянин Гргина. На свадьбах он был незаменим: без устали приплясывал перед свадебной процессией, дробно перебирая ногами, подражал голосам домашней птицы и скотины… Хозяйство у него было никудышное, в хлеву стояла одна-единственная комолая, с обкорнанным хвостом коровенка. Правый рог она давно стесала, обдирая развесистую яблоню посреди неогороженного двора. Левый рог был у нее отроду непонятной закорючкой с двумя комлями… Но хотя у Грго водилась одна-единственная коровенка, зато в его лачуге с огромной печью в единственной комнатенке хозяйничала великанша женушка со смуглым квадратным лицом. Она работала за троих, ела много, прости ее господи, и всегда веселилась и радовалась, когда муженька Гргину уводили на свадьбу. Оттуда он притаскивал полную торбу всякой снеди, и в суматохе свадьбы не забывая о бездонном желудке своей дорогой женушки.
Была поздняя темная ночь, когда сваты отправились в дом Медонича… Там предстояло начаться свадебному пиру. У Райхерцера, по старому обычаю, праздновали начало свадьбы, сразу после того, как священник перед богом и людьми навеки соединит руки молодых.
