Лаура еще спала, будто роза в прикрытом листиками бутоне, как бабочка в чашечке белоснежной лилии, как жемчужная капелька росы в утренней шляпке подсолнуха, когда ее еще не коснулось горячее дыхание крылатого огненного бога.
Ивица Кичманович приподнялся, бледность покрыла его лицо. В коридоре перед дверью Лауры послышались тяжелые шаги.
— Лаура! Лаурица! — испуганно прошептал юноша. Девушка, едва проснувшись, протянула свои полные, обнаженные руки и обняла юношу.
— Лаура, ради бога, ты слышишь? Кто-то идет.
— Сон, любовь, восторг, милый! — улыбнулись ее еще не проснувшиеся глаза и губы, и она еще крепче прижала юношу к груди.
— Дорогая, послушай…
Раздался нетерпеливый стук в дверь.
Лаура вскочила, щеки ее вспыхнули.
— Тихо! — дрожа неслышно вымолвил юноша.
Тук, тук, тук! Кто-то нервно и властно задергал дверь.
— Тсс, — шепнула девушка, погладив юношу по голове.
— Барышня, откройте, пожалуйста, — раздался хриплый, усталый голос камердира.
— Что вам надо? Зачем открывать дверь? — спросила Лаура.
— Откройте, немедленно откройте.
— Я еще не одета.
— Ничего, прошу вас, откройте!
— Приходите позднее, — небрежно распорядилась Лаура и поцеловала юношу в глаза и волосы.
— Еще что? Позднее! Открывайте, важное дело, — прогремел грубый и сердитый голос Мецената.
— Ах, Ивица, брат мой! Пришла беда — отворяй ворота, — шепнула несколько напуганная Лаура, но тут же взяла себя в руки. — Я надену пеньюар, а ты спрячься вот здесь, в стенном шкафу, за этой занавеской.
— Мы погибли! — вымолвил юноша. — Лучше не открывать дверь, мы погибли!
— Погоди! Спрячься, там посмотрим.
Юноша укрылся в стенной шкаф и задернул занавес, заколебавшийся от его прикосновения.
Лаура прикрыла свои чудесные, обнаженные плечи и грудь, тихо подбежала к стенному шкафу, печально произнесла: «Осторожно, Ивица!», поправила занавес, затем, надев чулки и домашние туфельки, еще раз взглянула на занавес и отворила дверь.
У Мецената смешно отвисла нижняя губа, руки его тряслись, взгляд, как ищейка, рыскал по комнатам Лауры.
— Школяр куда-то подевался! — бухнул благодетель. Следом за ним в комнате появился и Жорж.
— А мне-то что? — отвечала, опустив глаза, Лаура.
— Вот и посмотрим! — пробормотал Меценат и забегал по комнате, как охотничий пес, вынюхивающий добычу. Жорж тоже оглядывался по сторонам.
Не прошло и несколько мгновений, как Меценат отдернул занавес на стенном шкафу.
— Ага! — зло, решительно и жестоко вскричал Меценат. Камердир осклабился, глупая улыбка исказила его лицо.
— Ага! — снова повторил Меценат. — Сиволапый мужик! Я думал — ничтожество, Дармоед, я думал, о, я догадывался…
— Эх, музыкант! Ну и попоют же у тебя отец с матерью с радости и умиления! Знал ведь, никогда из него не выйдет яриста! — утирал пот со своей шеи благородный родственник, упрямое злорадство и безразличие выразились на его лакейской физиономии.
— А ну убирайся отсюда, негодяй, свинья неблагодарная! Убирайся и чтоб ноги твоей не было в моем доме! Вот она, признательность сиволапого мужика, — задыхаясь, орал Меценат, хватаясь рукой за стул.
— Правильно, — бормотал камердир.
Ивица Кичманович вышел из-за занавеса и равнодушно уселся на стул. Лаура подбежала к нему и напустилась на Мецената и камердира:
— А ну, убирайтесь с женской половины! Вы обманом ворвались сюда. У вас нет никаких прав на меня и на брата моего… Ивицу. Убирайтесь отсюда, я знать не хочу, кто вы и что вы. Убирайтесь вон! — указала на дверь храбрая девушка.
— Ох, ваша милость, что же это такое? Прямо в настоящий ад окунулись, — взвизгнул камердир, а Меценат, держась руками за голову, трясся всем телом, на лице его тусклый румянец чередовался со смертельной бледностью.
— Родственница! Позор, позор, это же позор! — дрожал пораженный старик.
— Какая еще родственница? Это неправда, ложь… Сам ты старый греховодник! Тебе надо стыдиться! А он — мой! Мой! — крикнула девушка.
— Она моя! Ваша милость, несмотря на все благодеяния и заботы о слугах, на это вы не имеете права… Она моя!
Старик стиснул губы. Лицо его потемнело, глаза потухли, щеки будто покрыло пеплом, казалось, он вот-вот упадет в обморок. Опираясь на верного камердира, он заковылял из покоев Лауры.
— Ивица, все, что мое, — твое! — воскликнула красавица и пылко, страстно, горячо обняла юношу. — Ты уйдешь отсюда, и я за тобой. У нас есть молодость! У нас есть жизнь! Все, что мое, — твое!
Час спустя Ивица Кичманович возвратился в людскую и встретился там с отцом, пригорюнившимся, поседевшим, исхудавшим, потемневшим, будто лесное дерево, которое поразило и исковеркало молнией.
Камердир лениво застегивал большие блестящие пуговицы и причесывал перед зеркалом лоснящиеся волосы.
— Вот твой сынок, музыкант Йожица! Бери свой ветхий бас и жени своего Дармоеда с барышней. Да, заблестит, засияет на холмах ваших, в глуши вашей новая комета, как же! Вот он перед тобой. Я всегда это знал. Милостивый, добрейший наш благодетель! Храни нас господь и матерь божья Бистрикская, его ж удар может хватить! — закрестился камердир, опустив глаза долу.
— Замолчи, обезьяна, — бросился на него с кулаками юноша.
