Я оказалась на том самом месте, где недавно разглагольствовал нищий калека. Теперь здесь не было ни души. Я огляделась, поблизости раздавались смех, разговоры, я и пошла туда. Тропинка, вьющаяся через кустарник, вывела меня на небольшую полянку, поросшую бархатистым ковром густой, нежной травы. Здесь я встретилась с прежней компанией, и нищий калека был тут. На холмике, похожем на большой горб, находился очаг. Возле него хлопотала старуха Худо, хотя густой, черный дым ел ей глаза. На огне стояли кастрюльки, горшочки, а посередине — чугунок побольше. Все это скорее пыхтело и булькало, нежели кипело и жарилось. Старуха время от времени поливала огонь какой-то жидкостью, отчего поднимался столб дыма, кастрюльки, горшки и чугунок лизало темное желто-зеленое пламя, порой багровевшее как кровь. Худо крутилась как белка в колесе. Здесь дольет, там помешает, подсыплет какого-то порошка, затем свернет клубком длинные, высушенные стебли и осторожно заложит их в котел, снимет кастрюльку, чтоб, дав ей остыть, подлить в нее из черного горшочка, и все снова шипит, пыхтит, шумит, а темный, удушливый пар из варева поднимается вместе с дымом прямо в поднебесье.
Клиенты ее — недужные или те, что пришли просить лекарство для других, — ошеломленно взирали на ворожбу, кующую человеческое здоровье, бальзамы, способные, может, удержать душу в теле, не дать им расстаться раньше срока. Люди вздыхали, подмигивали друг другу одобрительно, в ожидании пока старуха оделит кого отваром, кого мазью, кого порошком.
— А, пришла, девонька! А чего не отдыхаешь, не спишь? — не сразу заметила меня Худо.
— Не спится мне, тошно, — ответила я.
Старуха вылила на огонь воду, огонь погас. Она начала заполнять склянки жидкостью, мазями, черной, зеленой, желтой…
— Худо, мне первому! Болен я, ох, как болен! Они-то все на ногах, хоть бы и на хромых, а я не то уж, не то червь, ползаю по земной юдоли слез, да так щиплет, так дерет, что готов, будто скорпион, сам себя загрызть от боли.
— Ягодка моя, иди-ка сюда, помоги мне.
Я подошла к очагу.
— На, подай это старому Тыкве, чтоб перестал скулить. — Я отнесла большую склянку с мазью нищему калеке.
— Так, так, красавица. Подожди-ка. — Нищий вытащил грязный, замызганный платок, вынул из него и протянул мне дукат. Я не знала, что делать. — Возьми, — недовольно оскалился нищий, — это для Худо, доброй нашей мамочки. Или думаешь, она из одного милосердия печется о нашем здоровье? Э, нет… Я и сам незадаром жарюсь на солнце, ору во все горло. Мне за это платят и слушатели, и прохожие.
Я взяла дукат и отнесла его старухе. Та хладнокровно убрала его в карман передника.
Остальные лекарства она сама раздала клиентам, каждого научив, как следует применять ее настои и мази. Клиенты молча совали ей деньги и уходили, пожелав ведьме доброго здоровья, долгих лет жизни и всего самого лучшего на этом свете…
Я рассказала Худо всю свою жизнь и свои беды до самых мельчайших подробностей. Когда я закончила свою повесть, она долго смотрела на меня, не произнося ни слова. Затем куда-то ушла. Вернувшись, глухо спросила:
— Ну, а теперь куда пойдешь, глупышка?
— К людям пойду, место поищу.
— Место, гм… А у меня не хочешь остаться? Бедно здесь, пусто, одиноко, но все делить поровну будем. Не служанкой станешь мне — доченькой. А понравится ремесло мое, и лекарства делать научишься. Мир, которому ты из трав будешь варить целебное зелье, ведьмою назовет тебя. Ну и что? Все равно каждый день околачиваются в моей пустыне. За зельем придут, пусть даже будут знать, что я — сатана. Ради жизни человек предпочитает торговаться с чертом, чем богу молиться, скорее дьяволу поверит, чем на бога понадеется…
Так я осталась в пустыне, чтобы помогать старухе собирать травы и варить снадобья. Она учила меня распознавать растения и готовить настои, но мало что могла я усвоить. Не раз старуха сетовала на свою неудачу, но меня не корила.
Прожила я со старой знахаркой почти три года.
Однажды вернулась она из леса усталая и обессиленная. Ни трав, ни растений с собой, как обычно, не принесла…
— Ягодка моя, я плохая стала, тебе что делать в пустыне, в берлоге этой? Я все надеялась передать тебе свое умение. Да не по сердцу пришлось тебе мое ремесло. Хочешь, дорогая моя, поехать далеко-далеко? Я устрою тебя у доброго старого человека, богатого, одинокого. Он… хороший мой знакомый, можно сказать, родственник… Тебе у него хорошо будет. Согласна?
— На все, мамочка, ваша воля. Как решите, так я и сделаю.
— Хорошо, ягодка моя! Привязалась я к тебе всей душою! Не хочу, чтоб ты после меня промеж злых людей с протянутой рукою ходила!
Старуха слегла, день ото дня она слабела, лихорадка не унималась. С утра до вечера она молчала, частенько уединялась в своем тайном погребе, куда я никогда не заходила.
Однажды пришла в нашу пустыню, опираясь на клюку, бабка, высокая, сутулая, чем-то похожая на ведунью Худо. Они поняли друг друга без слов и отправились в лес. Странная бабка в нашу берлогу не вернулась.
