— Молчи, Коротыш, молчи! Что за богач, который в затылке чешет? Бедность, бедность, дорогой мой. Вот подсобрал немного, сколотил, а дураки и звонят во все колокола! Да пусть их. Благослови меня бог и сохрани от разбойничьего ножа! А от их болтовни мне ни холодно, ни жарко. Пусть мелют языками бездельники, это и есть их дело…
— Эх, прытко несешься, как горная речка, что точит и размывает берега, пока и столетний дуб не свалит! Чего уж таить? Ты ведь слава и гордость нашего края, всего прихода, возьми хоть господ, хоть попов, хоть самого светлого царя! — льстиво разливался коротыш Каноник.
— Э, хватит, хватит, замолчи, распелся, что тысяцкий на свадьбе! Ну, парень, как тебе винцо показалось? Не отдает ли глиняной кружкой или бочкой, а? — обратился хозяин дома к Михо.
— Как показалось? — пробормотал парень, заглядывая в пустую кружку, — да никак! Батя все до дна высосал, откуда ж мне знать, какое оно на вкус да чем отдает!
— Ха, ха, ха! — расхохотался сельский богатей. — Вишь, до дна высосал! — Он выхватил кружку из рук Михо и снова спустился по ступенькам в нижний этаж погреба.
— Хозяин, благослови бог и дело, и работников, ты бы нацедил теперь моего? Поглядеть, какое оно! — закричал ему вслед коротыш Каноник.
— Не стану я его починать! Пусть отдохнет пока. Знаю, что стоящее, коротыш Каноник на своей коровенке что попади не привезет. Такого молочка не выдоишь у Белянки из ее пустого вымени! — весело отвечал богатей, топая по ступеням с полной кружкой. — На, сынок! Теперь ты первым хлебни, чтоб мы тебя снова не обошли! — подал Медонич Михо кружку, потом снял с полки другую, побольше, дунул в нее разок, другой и пошел к длинному узкому бочонку. Не успели они глазом моргнуть, как кружка была полна до краев и крепкий аромат вина разнесся по затхлому погребу.
— Ох, мать родная, что за винцо! Видать, этот виноград зрел у бога за пазухой! — чмокал языком Михо, передавая кружку своему родителю. Кружка заходила по кругу, а когда показалось дно, хозяин протянул Михо новый полный кувшин, с одного края щербатый. Они выбрались из темных погребов на свет божий, заскрипели ключи, это Медонич запирал свой подземный двор. Все трое молча вошли в дом, где большой стол уже был накрыт белоснежной скатертью и на нем стояли три деревянные тарелки, на одной лежал жирный розовый окорок, на другой овечий сыр, а на третьей — большой, едва початый каравай хлеба.
— Слава Исусу! Да снизойдет божье благословение на этот честный почтенный дом! Да цветет в нем счастье, да сияет ему солнце, да греет его тепло небесное! Здоровья вам, досточтимые хозяюшки! Здоровья всем малым и старым в этом доме! — раскудахтался коротыш Каноник. После воздуха погребов лицо у него пылало, а сердце рвалось ввысь.
Мужчины уселись за стол, женщины остались стоять. Принялись за еду, кувшин переходил из рук в руки.
— Значит, так, парень, — обратился богач к Михо, когда тот передал кувшин хозяйке, — чтоб через неделю ты был готов, отправимся на конную ярмарку в Фурланию! Если ты, конечно, еще не слишком молод…
— Да уж, молод! — загудел коротыш Каноник, щурясь исподлобья на невесту Юсту. — Почему ж слишком молод? Его уж и женить время. Ноги у него быстрые, как у серны, а руки сильные, ловкие, жилистые. Сами увидите, сами увидите.
— Будем здоровы! — отпила из кувшина хозяйка и подсела к столу рядом со своим богачом мужем. — Нет, он не слишком молод! — лукаво стрельнула она глазами в Каноника. — И потом, что значит слишком? Мужчина никогда не бывает слишком молод или слишком стар!
Они долго еще разглагольствовали, долго чесали языками. Только под вечер запрягли Каноник с сыном в свою тележку Белянку и Рыжего и двинулись домой. А сельский богатей не забыл достать из глубины шкафа тонкую дощечку и сделать на ней несколько глубоких зарубок.
— Михо! Через неделю, Медонич сказал. Пройдет неделя, и ты поедешь туда, где я никогда не бывал! — начал коротыш Каноник, щелкая кнутом над головами своей скотины, когда они перевалили через первый холм по дороге домой. — О, я хорошо знаю, чем дело кончится! А? Михо? Ты-то соображаешь? А кончится оно тем, что мой Михо сам станет барышником, не долго ему маяться да гонять богатеевых лошадей. Или, может, не так?
Юноша кивнул головой, на щеках у него выступил румянец, словно он устыдился того, что родитель угадал мысли, уже овладевшие им и увлекшие надеждой.
— А ты, Михо, осмотрелся в богатеевом доме, заглянул в углы?
— Как это заглянул в углы? Я вас, батя, не пойму!
— Хм, не поймешь! Ведь тебе уже толковали, что не должно быть такого, чего б ты не понял! Ладно, видал ты там такую хмурую девицу, а?
— Ну, видал! И что?
— И что? Дурак! Неужто ты ничего не забрал в башку?
— Я догадываюсь, о чем вы, батя!
