— Парень хоть куда! Это все кругом говорят! — взялся набивать и свою трубку коротыш Каноник. — Но куда деваться? Видать, и ему доведется ворочать мотыгой, надрываться с сохой, вилами да граблями. А ему бы свет повидать, осмотреться, поучиться, тогда, глядишь, что-нибудь из него и вышло бы! Пишет, что епископ, а считает, как главный судья! Многому выучился, да вот, держи при себе! Жаль, коли все прахом пойдет, забудется за плугом и мотыгой! Ему б лошаденку да пустить в свет, говорю тебе, вот тогда бы стал человеком! А так — внутри покипит, покипит, выкипит и остынет. Ни себе, ни людям! Ну, да ладно! Так куда, газда Никола, это винцо, что я тебе привез, пристроить и пшеницу, вот, на телеге она, у бочонка?
— Сам знаешь, вино в погреб, не в болото же, а зерно? Это Стипе с бабами возьмет и приберет. Да погоди, не в том сейчас дело. Что ты там плел да ходил вокруг да около? Да, о своем парне. А ведь мы с тобой уже говорили в корчме у тощего портного, возле церкви. О чем же был разговор? Гм, помню, помню: о музыкантовом сыне, что в господа выбивается. Как вы его окрестили? Дармоед! Да, Дармоед! Ты просил, чтоб я взял твоего парня погонщиком, как пойду лошадьми торговать в Мадьярию, либо в Италию, либо в Фурланию…[63] Ну, я и ответил — ладно. Это не бог весть что, ладно, возьму. Мои погонщики хорошо живут. Сколько новых людей повидают, новых наций. И не такой уж тяжелый труд: оседлай клячу и пусть тебя носит. Кто хворь какую мадьярскую подхватит, — пройдет. Но коли погибнет, тут уж я не виноват… А живут хорошо, и кое-чему выучиться могут, и заработать изрядно.
— Эх, газда Никола, дело говоришь, верно мыслишь! Мой Михо ничего не боится! Мадьярские да тальянские хвори цепляются к ленивым да хилым! А мой Михо! И кремень! И огонь! Правда, сутуловат немного и молчалив, но таковы уж все разумники да трудяги! Возьми его, возьми на первую ярмарку, газда Никола! Не промахнешься, не раскаешься! Сам увидишь, чего он стоит. Эх, вот сейчас спустим винцо в твои погреба, тогда и побеседуем. Говорю тебе, винцо особое, не стоит его смешивать с другим, его надо хранить отдельно, потом сам поймешь ему цену! Это тебе не что-нибудь — мое винцо дар божий, дорого стоит, газда Никола! — утер нос и рот коротыш Каноник и засучил рукава до локтя, чтоб завершить работу.
— А какого божьего дара в нем больше — винограда или мелкого дождичка? — лукаво сощурил глаза газда Медонич.
— Дождичка сколько небо послало, без наших просьб и молитв, а все прочее — чистый виноград, газда! Эх, и я ведь не лыком шит, газда мой дорогой! — гордо ответил коротыш Каноник. — Михо! Иди-ка сюда, бочонок спустим!
— Не такой уж он тяжелый, — лениво поднялся с колоды Медонич и, приблизившись к тележке Каноника, подхватил обеими руками бочонок, прижал к животу, который был немногим меньше бочонка, и ровным шагом понес его в свои обширные погреба. Ни одна жилка на лице не дрогнула.
— Обработаем его сегодня, — зашептал коротыш Каноник сыну, когда Медонич скрылся во тьме своих погребов. — Михо! Чует мое сердце — тут твое счастье! Глянь только на дом. Равного ему нет во всем нашем крае. Что граф, что барон, говорю тебе, сам епископ мог бы в нем жить! Его далеко видать: крыт черепицей, а она горит на солнце и алеет, как кровь. А заглянуть в погреба? Ха-ха! Это ведь и есть утроба газды Медонича! Пошли за ним, сам увидишь, Михо, сам увидишь!
Отец и сын спустились по ступеням в мрачные погреба. Поначалу пришлось держаться за стену, чтоб не споткнуться, так темно там было.
— Полегоньку! — окликнул их газда Медонич, словно из бездны. — Не спешите, пусть глаза привыкнут. Я-то всякий уголок знаю, всякий поворот. Я, ей-богу, днем ведь огня не зажигаю, раз на небе горит и сияет божий свет. Коли светло на всем белом свете, как я смею в своем ничтожестве гневить господа и палить огонь!
Постепенно у сына и отца глаза привыкли к сумраку, и они стали различать огромные бочки, размером превосходящие Рыло, через которое недавно не могла перебраться каноникова упряжка с грузом, а газда Медонич с легкостью отнес его в свой глубокий подвал.
— Эй, парень, сбегай наверх, в дом, скажи бабам, пусть принесут лепешки да закуску! — тяжело выдохнул хозяин Медонич из глубины — посреди погребов вторая лестница вела в нижний этаж.
— Ступай, ступай, Михо, да посмелее держись с женщинами! — прошептал Каноник сыну.
В большой, чисто прибранной комнате, где стояли крепкий дубовый стол и две высокие, чуть не до потолка кровати, покрытые белыми покрывалами, расшитыми красными и синими узорами, Михо нашел трех женщин, вертевшихся возле большой штуки отбеленного полотна.
— Добрый день, хозяюшки, — сильным голосом произнес юноша без тени смущения.
