Въ день Новаго года Сухумовъ скучалъ одинъ. Ни къ нему никто не пришелъ изъ знакомыхъ, ни самъ онъ никуда не похалъ. Да и кому придти? Онъ со всми вчера видлся, кром священника и матушки-попадьи. Отъ священника онъ, впрочемъ, ждалъ визита, но у того, очевидно, такой свтскости не оказалось, чтобы придти поздравить его съ Новымъ годомъ. Чтобы прокатиться, онъ хотлъ самъ хать къ отцу Рафаилу, но побоялся неловкости встрчи съ Раисой. Онъ звалъ ее къ себ на другой день Новаго года за полученіемъ январскихъ журналовъ, которые выписалъ и которые должны получиться сегодня или завтра. «Придетъ завтра, хоть съ отцомъ Рафаиломъ или съ женой учителя — ну, значитъ, не обидлась и не сердится, — разсуждалъ онъ. — Не придетъ — поду самъ улаживать дло. А какъ улаживать? Предложеніе длать, что-ли? — задавалъ онъ себ вопросы. — Она прекрасная, правдивая, добросердечная двушка, очень мн нравится, но вдь страстной любви я къ ней не чувствую», — прибавилъ онъ мысленно, и тутъ-же вспомнилъ признаніе бабушки Клеопатры Андреевны въ ея дневник. Бабушка упоминала, что она вышла замужъ за ддушку вовсе безъ всякой любви, но посл свадьбы такъ его полюбила, что привязалась къ нему, какъ самая врная собака, боготворила его и, не взирая на легкія туманныя пятна въ жизни и даже мимолетныя измны ддушки, они прожили счастливо. И тутъ Сухумовъ сталъ сдаваться къ тому, что для брака вовсе и не надо бшеной любви, что достаточно, чтобы женщина только нравилась. Онъ припоминалъ знакомыхъ въ Петербург, которые женились при самой страстной сумасшедшей любви, потомъ охладли другъ къ другу и разъхались. Такихъ паръ онъ насчиталъ три-четыре.
«А мн Раиса нравится, меня тянетъ къ ней. Вся ея фигура, ея глаза, ея говоръ производитъ на меня что-то ласкающее, успокаивающее… А вдь это только и нужно въ женщин здсь въ глуши, въ деревн. Представительства какого-нибудь тутъ совсмъ не требуется», — разсуждалъ онъ.
Сухумовъ задумался и черезъ нсколько времени мысленно произнесъ:
«А впрочемъ, можетъ быть, я и влюбленъ въ Раису? Очень можетъ быть, что это-то любовь и есть»…
Поздравить съ Новымъ годомъ пришли Сухумова только управляющій и его жена. Сухумовъ угощалъ ихъ мадерой съ бисквитами и спросилъ, между прочимъ, шутя:
— А что есть-ли здсь у окрестныхъ помщиковъ и помщицъ хорошенькія невсты?
Управляющій отрицательно покачалъ головой и отвтилъ:
— Есть, пожалуй… Но для вашей милости не годятся… Фасонъ не тотъ. Вдь тутъ почти повсюду срый купецъ у дворянъ земли и усадьбы отбилъ.
— Да я не для себя спрашиваю… А такъ, вообще…
На этомъ разговоръ и кончился.
Отъ скуки сегодня Сухумовъ аккуратно продлалъ вс предписанія доктора относительно режима: передъ завтракомъ и обдомъ катался съ горы, ходилъ на лыжахъ и даже кололъ дрова, выдерживая на себ глупыя улыбки рабочихъ, одвшихся по случаю Новаго года въ праздничные наряды.
Онъ разбирался въ библіотек, самъ топилъ свой каминъ, болталъ съ камердинеромъ, читалъ Вундта, дневникъ и письма бабушки, къ вечеру еще больше заскучалъ и рано легъ спать.
Ложась спать, Сухумовъ сказалъ самъ себ мысленно:
«Нтъ, если здсь въ деревн жить зимой, жить круглый годъ — непремнно жениться надо. Иначе не выдержишь. Напримръ, хоть-бы взять сегодня… Вдь это день одиночнаго заключенія какого-то. А докторъ увряетъ, что деревенская жизнь мн нужна, что въ ней одной только спасеніе моего расшатаннаго здоровья. Стало-быть, сжечь петербургскіе корабли необходимо».
И когда онъ засыпалъ, передъ нимъ носился образъ Раисы.
На другой день, какъ Сухумовъ предполагалъ, съ почты привезли два новыхъ журнала. Онъ ждалъ, что за ними придетъ Раиса съ Ивановой, но он не пришли. На третій день Новаго года привезли еще журналы, но Раиса опять не явилась ни съ Ивановой, ни съ учительницей Хоботовой. Это нсколько бсило его.
«Сердится, — подумалъ онъ. — Сердится за поцлуй… Ждетъ, что я приду объясниться. Но o чемъ я буду объясняться? Какъ? Я не придумалъ еще ничего окончательнаго».
Книжкекъ журналовъ онъ къ Раис все-таки не посылалъ. а самъ мучился неизвстностью: измнились ея отношенія къ нему или нтъ? Но видть ему ее очень хотлось. Къ священнику онъ почему-то считалъ хать неудобнымъ, а такъ какъ онъ нсколько разъ заставалъ ее у Ивановыхъ, то посл завтрака онъ веллъ заложить лошадь и похалъ къ учителю, въ надежд и теперь встртить ее тамъ.
Ивановыхъ, однако; онъ дома не засталъ, не засталъ и Хоботовой. Его встртила рябая работница.
— Укатили! — сказала она и махнула рукой.
— Куда? — спросилъ Сухумовъ.
— Въ гости. Знамо дло, святки справляютъ, такъ все теперь по гостямъ… Въ Смертино похали къ косматому учителю. И наша стриженая туда похала и поповская племянница похала съ ними. На двухъ подводахъ ухали.
— Далеко это? — поинтересовался Сухумовъ, негодовавшій въ душ, что никого не засталъ.
— Смертинскій-то учитель? Да кто говоритъ двнадцать верстъ, кто говоритъ восемь. Теперь болотомъ здятъ, такъ ближе.
