Они расстелили обои вдоль коридора и густо мазали клеем, двигаясь с двух сторон навстречу друг другу. Из дальней комнаты неслышно вышел хозяин. Катя замерла. Хозяин шел прямо на них, вроде как не видел. У самого края расстеленного рулона он остановился, замер брезгливо на несколько мгновений и медленно, с достоинством пошел по стеночке, где, казалось, мышь не проскочит. Прошествовал и тихо свернул в кухню. Сергей и Катя еще долго смотрели ему вслед, а клей впитывался и подсыхал, так что, когда они отмерли, пришлось мазать заново.
— Знаешь, — тихо сказала Катя, не поднимая головы, — может, мы зря все это затеяли?
— Не выдумывай, солнышко, копейки остались! — ответил Сергей бодро. — Еще пара недель, и будем перебираться! Не знаешь, по размену уже звонил кто? Теща тебе не говорила?
— Вроде нет. — Катя пожала плечами. — Разве она скажет? А вообще странно. Мы вроде цену не задирали, ничего такого.
— Это покупатели ждут, пока мы тут закончим, — рассмеялся Сергей. — А Новый год будем уже в своем собственном доме справлять, вот увидишь.
— Твои бы слова да Богу в уши, — улыбнулась Катя. — Значит, через две недели?
— Через две и ни минутой позже!
Но так уж вышло, что ждать две недели им не пришлось, а всего лишь два дня. Потому что теща, теща…
А теща опять ничего не сказала, точнее — им не сказала, Кате и Сергею, но, когда они вечером вернулись пораньше, настелив в коридоре новый кусок линолеума, который должен был еще прижиться, присохнуть к полу, отчего в съемной квартире им целые сутки нечего было делать, — когда пришли и тихо, чтобы не шуметь, открыли входную дверь и оказались в коридоре, услышали, как из комнаты тещи раздается надрывная истерическая скороговорка, местами переходящая в шипение: мы ничего не продаем, нет, это неправильный телефон, что вы себе позволяете, нет, номер наш, но все равно нет, не давали мы никакого объявления, разбирайтесь как хотите и с кем хотите, нет и отродясь не было тут никакого Сергея, никакой Катерины!
Сергей сжал кулаки и стиснул зубы, и желваки заходили, а взгляд стал такой, какого Катя никогда еще у него не видела, потому на всякий случай схватила мужа за локоть и повисла на нем, чувствуя, что мышцы под пальцами сделались каменными, зашептала: «Только не трогай ее, ради бога, только не трогай!» А он и не собирался трогать, точнее — не собирался бить или учинять еще какое рукоприкладство, ему лишь хотелось всей пятерней взять тещину головенку с тощим пучком волос, подкрашенных хной, и сжимать, сжимать, сжимать — до тех пор, пока весь этот яд, всё это змеиное шипение из нее не выйдет и не останется нормальный человек, который сам пожил и должен дать жить другим. Но Катя висела на локте и не пускала в комнату тещи.
А потом теща с победным видом вышла в коридор, где застала зятя с дочерью — застывшую скульптурную группу, молча смотрящую прямо на нее — невинную и ничего такого не сказавшую, — и, растянув улыбку во всё крошечное лицо, еще почти не тронутое морщинами, елейно проворковала:
— Уже вернулись? Какие молодцы! Кушать будете? Я вам блинчиков…
Сергей со всей силы пнул обувную тумбочку, пробив в ее боку неровную дыру, легко освободил локоть, хоть Катя держалась за него как могла сильно, обеими руками, и не разуваясь ушел к себе, где с грохотом вывалил все из шкафа на пол и стал торопливо запихивать в чемодан, который был куплен в прошлом году для поездки на юг, куда так в итоге и не собрались по нехватке средств. А Катя стояла на прежнем месте, и со слезами смотрела на мать, и все шептала:
— Мама, зачем ты это делаешь? Зачем делаешь?!
Теща сначала напряженно молчала, но быстро пришла в себя и разразилась гневной тирадой, и опять Катя оказалась виновата — в том, что вышла замуж не за того человека, а за голь бесквартирную. А ей, теще, теперь что, в подворотню идти бомжевать? Не дождетесь! У нее здесь всё, всё: и соседи приличные, и магазины, и поликлиника; и молода еще — матери указывать, она, теща, пока еще тут хозяйка — не захочет разъезда, так его и не будет, пусть зарубит себе на носу! Ишь какая
