В ролях (сборник) полностью

Поначалу Катя чувствовала себя странно. Все тридцать с хвостиком лет прожила она на одном месте, в одной квартире, в одном районе — и еще никогда не переезжала. Почти физическое ощущение, что все вокруг чужое, не отпускало ее ни на минуту, хотя, казалось бы, и обои сами выбирали, и потолки красили. В пустой гулкой квартире, где из семейной мебели оказался у них только надувной матрас, да и тот взятый на время, ей было поначалу как-то не по себе. Прежний запах затхлости ушел — теперь здесь пахло свежей краской и сладковатым клеем, весело и ново, но даже этого было ей мало. Впрочем, она была легкий человек и скоро нашла множество положительных моментов в нынешней ситуации. Здесь, на восточном побережье МКАД, все было дешевле, даже хлеб и зубная паста, и Катя мысленно ставила плюс — сейчас, как никогда раньше, приходилось экономить. В пустой квартире пыль не скапливалась по углам — не было того дивана или тумбочки, под которые она могла бы забиться серыми хлопьями, — и Катя снова ставила плюс, ведь пылесосом тоже пока не обзавелись. Так что к приезду Дарьки вполне притерлась. Сергей по числу переездов обогнал Катю всего на один пункт: до женитьбы он жил с родителями, после — с тещей и теперь был абсолютно счастлив. Впервые он чувствовал себя мужчиной, а не провинившимся подростком, которого, того гляди, заругают взрослые. Конечно, на работу им с Катей теперь было полтора часа с тремя пересадками, но это мелочи. Сергей уже намечтал и тот дом, и ту квартиру, куда они в ближайшее время переберутся насовсем и уж никому ничего не будут больше должны (кроме, конечно, Дарьки).

Хуже всего приходилось теще. С утра до вечера бедная женщина, брошенная и преданная собственной дочерью, обзванивала родственников и знакомых, ибо невыносимо было держать в себе накопившуюся обиду. Она рассказывала все как на духу, обстоятельно и долго, по временам немного всхлипывая и промакивая глаза уголком домашнего халата; каждый день вспоминались все новые подробности Катиного Ужасного Поступка, и кто-то из родственников и знакомых согласно гудел в трубку, что да, молодежь нынче пошла — не приведи господи — сколько ни дай, все им мало, дармоедам, а кто-то ужасался: Катя?! Да неужели? Такая была девочка славная, когда маленькая, — и послушная, и училась на пятерки, и как же она могла, Катя? Звучали временами робкие голоса в защиту молодых, но такие разговоры теща сразу пресекала, раздраженно плюхая трубку на рычаг, и этим уж больше никогда не звонила, а про себя отмечала — вот ведь люди, насколько могут оказаться глухи до чужого горя! Столько лет знакомы, кто бы мог подумать?! Но прошла неделя-другая, и теща все реже стала заставать родственников и друзей дома и все чаще нарывалась на длинные гудки или казенные механические приветствия автоответчиков.

Когда риелтор привел первых покупателей, теще стало плохо с сердцем. Пожилая хамоватая парочка, поперек себя шире, нагло ходила по дому (ее дому!), всюду совала нос, деловито щупала двери и рамы, крутила краны и морщилась на пожелтевший кухонный потолок. И у нее были на раздувшихся пальцах золотые перстни с каменьями, а он на ходу бесконечно говорил по мобильному строгим начальственным голосом, а с тещей, между прочим, даже не поздоровался. Это было ужасно, ужасно! На следующий день теща отправилась в церковь и поставила свечку, чтобы разъезд не состоялся, и на ночь теперь всегда читала «Отче наш» и просила у Бога справедливости. Не то чтобы она, теща, была сильно верующая, но крайние ситуации требовали крайних мер. После молитвы ей становилось капельку спокойнее. Она открывала семейный альбом и с нежностью смотрела на фотографии маленькой Кати, когда та была еще в детском саду — с бантиками, с рюшами, в нарядных лакированных башмачках — и не помышляла ни о каком замужестве, а любила ее одну, тещу.

В первую ночь на новом месте Кате и Сергею не спалось. Они качались на надувном матрасе в двадцати сантиметрах от пола, цепляясь друг за друга, чтобы не скатиться, и это их ужасно смешило. Это было так странно, что за гулкой панельной стеной не ворочается и не вздыхает теща… Не нужно было замирать и таиться, боясь выдохнуть или, не дай бог, скрипнуть кроватью, а просто быть вместе и ощущать только друг друга — среди голых стен, обклеенных зайцами на облаках, ведь в эту комнату со дня на день въедет Дарька.

— Считай, что это и была первая настоящая брачная ночь, — шепнул Сергей и притянул Катю к себе.

А Катя, прижавшись, чмокнув мужа в плечо, тихо ответила, что на мебельном лотке с фотографиями, у метро, видела вчера изумительную детскую, совсем дешевенькую, за четыреста долларов, голубенькую такую, буквально созданную для того, чтобы встать среди зайцев на облаках, вот бы ее Дарьке; но это, конечно, позже, к зиме, потому что купилка сломалась.

— Купим, солнышко. Будет Дарьке детская. И шкаф, и кровать, и стол письменный, и все что нужно, — Сергей поцеловал жену в ухо, и она непроизвольно вздрогнула — вышло слишком громко. — Только не сейчас.