Я уже упомянул о старике, который, подводя итог минусам современной жизни, указал на отсутствие керосина, спичек и жиров. Все без исключения, с которыми я разговаривал, жаловались на это оскудение, но называли при этом различные продукты, и объяснялось это оскудение различным образом. Во всяком случае в этом заключалась главная жалоба, но жаловались также, хотя и не так сильно, на постоянное вмешательство правительства.
Я уже привык, что в начале почти каждого разговора делался перечень целого ряда продуктов, которых нельзя было получить. Какие при этом назывались продукты, зависело от того, в чем особенно нуждался говоривший, и от его профессии. Я перечислю сейчас эти продукты. Чаще всего упоминались плуги, косы, шины, гвозди; керосин, парафин, мыло, жиры, стекло, мануфактура, сапоги, бумага. Очень часто указывалось на отсутствие лекарств. Мне говорили, что у врача в Озере «ничего не было, кроме термометра». Особенно жаловались на отсутствие соли, так как, по словам крестьян, ее можно было получить поблизости (около Уральска), и необходимо, чтобы правительство разрешило им поехать туда добыть нужную им соль.
Деревня на каждом шагу страдала от недостатка в этих товарах. То, что было, можно было приобрести в правительственной лавке. Прежде эта лавка принадлежала потребительскому обществу «Самопомощь». Это название еще сохранилось, но фактически лавка эта стала правительственной. То, что имелось в этой лавке, получалось из центральной районной лавки в Пестрявке, а эта последняя снабжалась центральным продовольственным комитетом Самарской губернии.
По декрету в марте 1919 г., как мне сказали, каждый получил право на приобретение товаров из этой лавки, и прежние паи были уничтожены.
Однажды мне пришлось проходить мимо лавки, куда только что привезли новый запас товаров. Лавка была битком набита народом; снаружи ожидала возбужденная толпа. При выходе из лавки каждого покупателя его окружали со всех сторон, причем у всех было страстное желание узнать, что было куплено и по какой цене. Выходившие из лавки уносили с собой сапоги, башмаки, точильные камни, перчатки для грубой зимней работы и т.д., но еще чаще это были предметы меньшей важности — чашки, чайники, ложки и т. д. Самых необходимых вещей было катастрофически мало.
После одного жаркого дня вечером была устроена семейная баня.
Я думал, что русский крестьянин живет в грязи. Но хотя в доме он не умеет устроить чистоту, но очень старается держать в чистоте тело. В каждом доме в глубине двора выстроена круглая мазанка, а в ней имеется печь и большой котел. Емельянов сказал мне, что почти все моются в бане раз в неделю, а то и два раза. Иногда еще чаще, если крестьянин занят грязной работой.
Я спросил его, не могу ли и я выкупаться. «С великим удовольствием, — ответил он. — Но Марья (его жена) как раз сегодня стрижет овец, и она сейчас в бане. Но это не беда: поблизости живет моя замужняя дочь. Пойдемте к ней, и вы вымоетесь в ее бане».
Дом его дочери был в расстоянии ста шагов на противоположной стороне улицы. Печь уже была затоплена. Она подвела меня к двери бани и поставила на пол ведро с холодной водой. Больше всего меня поразило то, что, извинившись в отсутствии мыла, она дала мне жестянку, в которой была кварта молока. «Это почти заменит мыло, — сказала она. — Поливайте из этой жестянки на голову и натирайте молоком тело».
Одна мысль о такой растрате драгоценной жидкости, отсутствие которой мучительно чувствовалось детьми в Москве, сначала казалась оскорбительной. Это значило бы позволить себе роскошь, вроде той, в какой утопали в последнюю эпоху Римской империи. Но затем я рассудил, что молоко это никак нельзя было бы отправить в Москву или даже в Самару, и потому решил воспользоваться им для мытья.
В большом котле уже кипела потихоньку вода. Около котла была устроена полка на высоте четырех футов от земли. Было нестерпимо жарко. Согласно полученным мною инструкциям, я должен был запереть дверь, вылить на раскаленные кирпичи побольше воды, влезть на полку в самую гущу пара и там еще хлестать себя березовым веником, чтобы было еще горячее. Если бы я попробовал выполнить эту инструкцию, сомневаюсь, остался ли бы я жив и смог ли бы я рассказывать сейчас об этом. Я не сделал этого. Я остался внизу и не закрыл двери. Дочь Емельянова была все время поблизости, не притворяясь, что она не видит, что происходит внутри, но делая это с совершенной простотой и натуральностью.
Выше я упомянул, что постоянное вмешательство правительства вызвало сильный ропот. Тяжелее всего были всякие правительственные поборы натурой, которые (в теории) должны были распространиться только на излишки, оставшиеся после удовлетворения собственных нужд крестьян.
