Я много раз сожалел, что я не был в этот момент на достаточной высоте для этой беседы. Я чувствовал себя бесконечно утомленным и несколько раздраженным; надеюсь, что я сумел это скрыть. Затем мое знание русского языка было недостаточно для такой беседы; его обычно хватало для шаблонных разговоров на политические темы. Как бы там ни было, хотел ли я этого, или нет, священник втянул меня в свою беседу. Петров не только помогал мне в качестве переводчика, но и потом говорил со мной на эту тему, так что я вполне понял суть разговора. Мы переходили от одной темы к другой, но моего собеседника все время интересовал вопрос о моей душе.
Священник. — К какой церкви вы принадлежите?
Я. — Меня воспитали в идеях англиканской церкви, но затем я стал квакером.
С. — Почему вы покинули вашу церковь?
Я. — Потому, что я не мог верить тому, чему меня учили. Я хотел большей свободы. Знаете ли вы, кто такие квакеры?
С. — Да, я знаю. Это довольно хороший народ. Но не в этом дело. Англиканская церковь, ваша национальная церковь, как у нас наша православная церковь. Вы не должны были покидать вашей церкви. Эта опасно, очень опасно для вашей души.
Я. — Не могу же я постоянно беспокоиться о моей собственной душе.
С. — Но религия должна спасать души людей.
Я. — Я думаю, религия должна думать о спасении человечества. Об этом надо думать, а не о спасении своих собственных душ.
С. — Вы ошибаетесь. Думать надо только о спасении души. Если каждый об этой будет думать, будет спасено и все человечество, как целое.
Священник долго говорил на эту тему. Наконец, он встал, как встают монархи, когда они хотят окончить аудиенцию.
— Прощайте, — сказал он. — Я буду молиться за вас. И, — прибавил он с истинной грустью в голосе, — надеюсь встретить вас на небе. — Затем он прибавил с видимым усилием для себя — но я не думаю, что и вас встречу там.
После этого он попрощался с нами, спокойно; но решительно закрыв за собой дверь в свою комнату.
Меня сначала оттолкнул от себя этот особенный человек с его суровым, непреклонным догматизмом. Но по мере того как я все больше думал о нем и узнавал о положении дел в этой деревне, мои чувства к нему постепенно менялись, и я стал удивляться ему. Очевидно, что он вел за собой всю деревню и был открытым контрреволюционером — страшным противником нового режима.
Новый возница, везший нас на следующий день, сказал мне в начале нашего разговора, что среди крестьян найдется мало охотников послать своих детей в деревенскую школу. «Почему?» — спросил я.
— Да ведь это безбожная школа, — ответил он. — Они не учат закону божьему. Вместо этого они учат только петь и танцевать.
Но этот священник не мог примириться с таким положением вещей. Хотя священникам строго запрещалось преподавать в школах, он самым решительным образом игнорировал закон. Он навещал школу три раза в неделю и учил детей закону божьему. Скрыть это было невозможно. Военный комиссар деревни не исполнил бы своего долга, если бы не донес об этом факте советским властям. Священник рисковал своей свободой и своим материальным положением.
Я заметил еще одну особенность этой деревни, находившуюся, по-видимому, в связи с религиозным настроением ее жителей: здесь были нищие. Еще ни в одной деревне мне до сих пор не приходилась их видеть. Их было здесь довольно много, особенно по соседству с церковью. Они просили «ради Христа» таким жалобным голосом, как умеют просить только русские нищие.
Позавтракавши на крыльце в чудесной прохладе раннего утра, мы приготовились к отъезду. Но в это время нас окружила толпа народа, выделившая из своей среды депутацию, подошедшую к нам. По-видимому, это была деревенская аристократия. Эти люди сказали, что хотят принести нам свои жалобы: «Нами правит звериное правительство, — сказали они. — Сейчас так же, как было во времена Екатерины Великой. Мы — те же рабы».
Их выражения были резки и сильны. Ничего подобного мне не приходилось слышать в других деревнях.
Мне казалось, что я видел позади них сурового маленького священника, который с холодной решимостью вел свою борьбу, с ясным сознанием поставленной им перед собой цели, не беспокоясь о том, какие это будет иметь для него последствия. И чувствовал, что он совершенно, хладнокровно послал бы меня на казнь; но с таким же хладнокровием он и сам пошел бы на казнь.
Так велик контраст между этой встречей и той, о которой я буду сейчас рассказывать, что я их поставил бы рядом, даже если бы они были разделены временем. Но в действительности они произошли одна за другой. В деревне Вязовка, где я остановился на ночлег, я встретился с одним человеком, который так же принадлежит к XX веку, как священник в средним векам. Я никогда не знал его имени и потому буду называть его «конторщик-капитан».
