Сталина хоронили 9 марта. Тело его было решено поместить в мавзолее рядом с В. И. Лениным. Со временем предполагалось построить пантеон. Соратники, видимо, серьезно размышляли над будущим, хотя, в упоении земным величием, забыли о пустяке: в пантеон не входят, туда вносят и при этом совершенно не считаются с личными пожеланиями претендента на эту жилплощадь. Виталий и я добрались в день похорон до здания Консерватории. Дальше не пускали. Собралась довольна большая толпа, прорывавшаяся в сторону Красной площади. Здесь мы видели то, что описала Г. Николаева в «Битве в пути». Правда, никто никого не убил. Верховой милиционер в майорском звании бешено поднимал коня на дыбы и опускал прямо на людей. Собралась по большей части студенческая молодежь, вроде нас с Виталием. Выкрутасы конного майора мало кого пугали. Он наезжал, конь крутил головой, грыз удила, смотрел бешеными глазами. Люди разбегались из-под копыт, а потом снова норовили прорваться, а майор орал и снова вздыбливал коня. Все кончилось, как только начался траурный митинг на Красной площади. Его транслировали по радио. Люди притихли. Был пасмурный день. Кажется, сыпал мелкий снежок. Морозило. Задыхаясь от рыданий, заговорил Молотов. Он то и дело прерывался. Еще бы! Ведь Молотов говорил: «В эти дни мы все переживаем тяжелое горе – кончину Иосифа Виссарионовича Сталина, утрату великого вождя и вместе с тем близкого, родного, бесконечно дорогого человека. И мы, его старые и близкие друзья, и миллионы советских людей, как и трудящиеся во всех странах во всем мире, прощаемся сегодня с товарищем Сталиным, которого мы все так любим и который всегда будет жить в наших сердцах». И в таком духе дальше. Потом глуховатым, но уверенным голосом говорил Берия. Он обещал советским людям строгое соблюдение социалистической законности. Звонко и уверенно звучали слова Маленкова. Он подражал сталинскому стилю: выдвигал какой-нибудь общий тезис, связанный с деятельностью И. В. Сталина и заключал: «Наша священная обязанность состоит в том, чтобы обеспечить дальнейший расцвет социалистической родины». Так он перечислил немало священных обязанностей, обозвал себя и еще кого-то верными слугами народа и скорбно закончил: «Прощай, наш учитель и вождь, наш дорогой друг, родной товарищ Сталин». Надо думать, он чувствовал нечто сходное с тем, что испытывала королева Гертруда, которая, как известно, забыла о покойном муже до того, как износила башмаки. Виталий и я стояли среди колонн у входа в Консерваторию, слушали радио, курили. Кое-кто плакал. Мы не плакали и даже не грустили. Было любопытно. Траурный митинг кончился, мы пошли в Университет. Я зашел в партийное бюро факультета.
Здесь собралось несколько человек. Из репродуктора лилась дивная музыка. Прижавшись телом к батарее отопления, билась в истерических рыданиях аспирантка Фрида Ацамба. Она, среди немногих представителей с факультета, была на Красной площади во время похорон. А. В. Арцыховский, сверкая глазками, рассказывал о том, как побывал в Доме Союзов и простился с т. Сталиным. Я с удивлением спросил: «Как вы туда попали?» Арцыховский, не глядя на меня, ответил, что группу профессоров провели через служебный вход. Я заметил, что так, видимо, и следовало объявить по радио. Тогда не нарушился бы порядок движения. Арцыховский свирепо воскликнул: «Что вы говорите? Что вы говорите?» Я не понял, почему так удивляется и тем более возмущается декан факультета? Рассказал о своей неудачной попытке пробиться в Колонный зал. Арцыховский замолчал. Кончилась дивная траурная музыка. Я ушел в библиотеку. Сталина похоронили. Я был на Красной площади. На Мавзолее появилась надпись «Ленин, Сталин». Вдоль кремлевской станы стояли груды венков с лентами. Их запорошил снежок.
Жизнь пошла по-старому. Впрочем, воздух дышал переменами. При встречах с С. Л. Утченко я спрашивал: «Что нового?» Он рассказывал какой-нибудь слух. Поговаривали о возможных улучшениях отношений с США. Маленков где-то обмолвился, что у нас нет неразрешимых проблем с этой страной. Ходили еще какие-то разговоры. Намечались и темные дела. Один из моих приятелей Геня (фамилию забыл) как-то поздно вечером зашел к нам домой, попросил меня прокатиться с ним на его машине. Мы сели и уехали куда-то на Хорошевское шоссе. Остановились в глухом месте, вышли к лесочку, сели на поваленное дерево. Геня рассказал, что его вызвали в Особый отдел завода, на котором он работал, назвали ряд фамилий, заявили, что это вредители, что за ними надо наблюдать. Геня испуганно спрашивал: «Как быть?» Я посоветовал: «Наблюдай!» Об этом разговоре я рассказал Виталию. Он допускал возможность каких-нибудь новых политических интриг вроде истории с врачами. Но дела развернулись по-иному. Впрочем, не стану забегать вперед.
