«Тема моей диссертации “Идеологическая борьба в Римской Империи в начале 4-го века н. э.” Ее интерес и актуальность, как мне кажется, вытекают из общих задач советской исторической науки об античности и из задач борьбы с буржуазной идеологией». Я заметил, что слушают внимательно. С. Д. Сказкин отложил автореферат и стал смотреть на меня. Ровно через 20 минут я кончил: «Таковы основные соображения, изложенные в диссертации». Я сел на свое место, ничего не видя и не слыша. В груди чувствовалась все та же дыра. Глядя на выступавших С. Л. Утченко и Е. М. Штаерман, я мало что слышал и мало что понимал. Как мне показалось, я не успел и продохнуть, как они завершили свои выступления (достаточно продолжительные) и предложили присвоить мне степень кандидата наук. Пока они говорили, я получил и прочел записку от парторга факультета Павла Волобуева: «Алексей Леонидович! К сожалению, не могу больше оставаться и, предвосхищая решение Уч. Совета, горячо поздравляю тебя с успешной защитой (!) и искомой степенью кандидата наук. Прими, старый товарищ, еще раз мои поздравления. П. Волобуев». Я отыскал его глазами, кивнул в знак благодарности головой и тут же мне предоставили заключительное слово. Теперь меня временем не ограничивали, но злоупотреблять терпением Ученого Совета я не намеревался. Я сказал, что «очень благодарен оппонентам С. Л. Утченко и Е. М. Штаерман за то внимание, с которым они отнеслись к диссертации и за ценные и интересные замечания. Критика оппонентов, идущая по основным вопросам, затронутым в диссертации, имеет особое значение, т. к. свидетельствует о необходимости еще и еще аргументировать выдвинутые в работе положения. Это дает определенную перспективу». Я перечислил замечания С. Л. Утченко, которые счел приемлемыми, и продолжал: «На второе замечание С. Л. Утченко позволю себе возразить. Сергей Львович возражает против трактовки манихейства, как религии, возникшей среди сельского населения восточных областей Империи. Выдвинутые по этому поводу доказательства он делит на три группы. Первая из них – топография передвижений Мани во время его диспутов с Архелаем. По поводу этого оппонент замечает: “Как нам кажется, соображения относительно топографии передвижений Мани вообще ничего не доказывают”. Я бы согласился с Сергеем Львовичем, если бы в диссертации речь шла о передвижениях Мани. Речь идет о другом. В диссертации делается попытка установить ту социальную среду, где манихейская пропаганда имела больше всего сторонников. При почти полном отсутствии сведений о социальных корнях манихейства приходится пользоваться каждым намеком. Анализ памятника Acta Archelai приводит к заключению, что автор локализует описываемые им события в глухой сельской местности. Именно сюда Мани направляет свою проповедь с тем, чтобы привлечь провинцию. Он хочет привлечь местного богача Марделла с тем, чтобы за ним последовали люди, находящиеся под покровительством богача. Анализ памятника свидетельствует, что речь ждет о бедняках и мелких земледельцах. Из этого же памятника следует, что Мани, разбитый в споре с Архелаем, двинулся в глухую деревню и здесь его проповедь возымела порядочный успех. Случайна ли такая локализация автором событий? Думается, что нет. Автор пытался написать достаточно реалистическое произведение. При этом он локализовал события в сельской местности. Очевидно, борьба церкви с манихейством была наиболее ожесточенной именно в сельских районах. Но это косвенно свидетельствует о социальном характере среды, в которой распространялось учение Мани. На основании сказанного в диссертации делается предположение, что манихейство встречало наибольшее число сторонников в деревнях. Это подтверждается данными эдикта Диоклетиана…… Эти данные в сочетании с “сельскохозяйственной терминологией”, как Сергей Львович называет вторую группу доказательств, дают возможность прийти к выводу о крестьянском происхождении манихейства…… А что ему противоречит? По мнению Сергея Львовича, группа доказательств, под которой он подразумевает, отмеченные в диссертации характерные черты манихейства – пессимизм и презрение к труду. По мнению Сергея Львовича, эти чувства не могли быть присущи классу крестьян, выступившему в борьбу с угнетателями. Эти чувства, нашедшие выражение в гностических сектах, могли быть у городских ремесленников и купцов. С этим я позволю себе не согласиться. Прежде всего оговорюсь, что эти качества манихейства используются мной не для доказательства крестьянского происхождения манихейства, а для того, чтобы указать на ограниченный характер социального протеста эксплуатируемых в изучаемую эпоху. Но дело не в этом. Сейчас важно доказать, что не только купцам и ремесленникам были присущи пессимизм и ненависть к труду. Сергей Львович считает приемлемыми и заслуживающими внимания общие выводы по социально-политической характеристике эпохи. В этих выводах доказывается, что в связи с особенностями производства, эксплуатируемые массы, в том числе и земледельцы, были разъединены, а их борьба не могла привести к коренной революции. Это находило соответствующее преломление в идеологии. Как указывает Энгельс, господствовало всеобщее убеждение в безвыходности, чему, в свою очередь, соответствовали всеобщая апатия и деморализация. Это обращало мысли людей к религии. И если обратиться к изучению религиозных систем той эпохи, в том числе и демократических, какими были ереси, распространенные среди крестьян, то легко заметить, что все они призывали к покорности и ожиданию лучших времен. Следовательно, не только гностическим системам присуща проповедь пассивности.
