Древнюю историю на киргизском языке читала Шура Эсенгараева – молодая полная казашка. Ее научные интересы сосредоточивались на истории народного образования в Киргизии. Античность была ее хобби. Историю СССР тоже на киргизском языке читала пожилая женщина Акима Оторбаевна Джолдошева. Она была знаменитостью: первая из киргизских женщин отказалась от старых обычаев, пошла учиться, получила высшее образование. Она вышла замуж за очень культурного человека, ставшего одним из первых наркомов просвещения в республике. В конце 30-х гг. его арестовали в качестве буржуазного националиста и расстреляли. Акима Оторбаевна была доброй и хорошей женщиной. Истории она, конечно, не знала, а, может быть, забыла от перенесенных мучений. Как-то вскоре после моего приезда мы собрались вечером на факультете: дежурили, ждали студентов, желающих проконсультироваться. Они не шли, а тем временем Акима Оторбаевна устроила мне экзамен: задавала самые разные проблемные вопросы – от революции рабов до причин минования славянами рабовладельческой формации. Я отвечал увлеченно. Потом по какому-то невинному вопросу понял: Акима Оторбаевна ничего из моих пламенных объяснений не поняла.
Таковы были мои коллеги: они как-то относились друг к другу, дружили и ссорились и все с одинаковой неприязнью воспринимали Иосифа Наумовича Глускина, ставшего в конце 1953 года деканом факультета. Для неприязни Глускин давал поводы. Ко мне он привязался, а вообще-то, подобно поэту Петрарке, удивлялся только себе самому и восхищался тоже только самим собой. Большинство других людей он считал либо проходимцами, либо дураками. Презрительно-пренебрежительное отношение к коллегам он демонстрировал. Потом я убедился, что также он относится к заочникам и к женщинам. Он был любознателен и настойчив. Жизнь не баловала Глускина. Демобилизовавшись из армии, он поступил работать преподавателем военного дела в педагогический институт в Тбилиси. Одновременно стал заочником исторического факультета. Грузинские студенты попытались поставить его в сложное положение. Они сказали, что не смогут отвечать по-русски! Глускин построил их в шеренгу и стал спрашивать каждого: «На каком языке вы хотите отвечать?» Студенты выразили разные намерения: по-грузински, по-турецки, по-французски, по-персидски, и т. д. Глускин сказал: «Ладно!» После этого он вызвал какого-то горского князя и предложил: «Разберите по-турецки ручной пулемет!» Грузинская аристократия была повергнута в прах. Обращаться с пулеметами она не умела. Но И. Н. Глускин после этого случая почему-то переквалифицировался в фотографы. Окончив институт, он прибыл работать в город Фрунзе. Здесь он обосновался, написал очень слабую диссертацию, тем не менее защитил ее в МГУ, и все было бы хорошо, если бы не опечатка в словах «Столыпинская реакция» и не попытка подправить товарища Сталина. Глускин бойко читал лекции. Конспектов не писал, записями не пользовался. Перед занятием просматривал «Историю ВКП(б) в резолюциях и решениях». В остальном полагался на интуицию и импровизаторские способности. Очень удивлялся, увидев, что я пишу лекции. Это весьма уронило меня в его глазах. Иосиф Наумович пришел в восторг от моей библиотеки, хотя увидел ее небольшую часть. Остальные книги еще оставались в Москве. Сразу схватился за чтение романа Диккенса «Приключения Мартина Чозлвита». Пришел в необычайный восторг от описания Америки. Сказал: «Да это лучше всякой пропаганды!» Я возразил, что Диккенс все-таки пишет об Америке первой половины XIX века. Глускин сказал: «Какая разница? Как будто бы наши дураки студенты в этом разбираются!» Сказалось отношение Глускина к человечеству. Мою начитанность он считал феноменальной. Здесь он кое-что преувеличивал. Став деканом, Глускин взялся совершенно правильно наводить порядок в документации. Но делал он это так громко, так ругал Т. Т. Мальсагову за запущенность дел, так бесцеремонно раздавал ценные указания, что тошно было слушать и выполнять их. Я ему посоветовал сбавить тон. Глускин заявил, что он избрал для себя единственно правильный стиль работы: «Я как декан знаю, что делаю!» Вот это самое «как декан» он повторял столько раз кстати и некстати, что становилось стыдно за человечество. Тем не менее, работа на факультете зашевелилась. Я составил ведомость успеваемости студентов 5-го курса. Глускин, увидев, как я разлиновываю листы, воскликнул: «Как! Вы умеете кое-что делать!» Потом я выставил проверенные по документам оценки. Глускин сказал: «Как декан, я считаю, что это у вас получилось!» На остальных он покрикивал. Правда, мало, кто обращал на это внимание.
