Рысю очень не хотелось уезжать. Был влюблен в какую-то варшавскую девушку. Включившись в конспиративную борьбу, рассматривал свой отъезд как дезертирство. Упрашивал мою бабку и, положив белобрысую голову ей на колени, умолял: «Я останусь здесь, с вами». Но потом уступил уговорам мачехи. И исчез из моей жизни навсегда.
30 октября 1939 года вышло постановление всем евреям носить повязку на рукаве независимо от вероисповедания, в том числе и детям старше двенадцати лет. Старый извозчик нашего издательства Винценты, первый раз увидев у нас дома эти повязки, бросил их на пол, стал плеваться, бить по ним ногами и кричать, что никогда не позволит «своим пани» выполнить приказ этих негодяев. Однако мать с бабкой приказ послушно выполняли. Не хотели дразнить судьбу. Но что при этом испытывали? О чем думали? Старались наперед не загадывать. А я беззаботно бегала по площади Старого Мяста, распевая вместе с местными ребятишками задорный и невразумительный стих:
Схваченная за ухо Винцентом и приведенная домой, я впервые поняла подлинный, жуткий смысл слов, которые касались и нас тоже. Это меня потрясло. До сего дня памятен мой дикий вопль: «Неправда! Я не еврейка! Не хочу быть еврейкой!» Бешенство вызвано было чувством страшной униженности — меня уже хорошо подковали антисемитские настроения. «А что в этом такого ужасного? — спокойно возразила бабка. — Лучше подумай о том, как тебе повезло. Будешь подбирать себе друзей исключительно среди порядочных людей». Я тогда еще не знала, что очень скоро простое и старомодное слово «порядочность», изменив свой непосредственный смысл, станет означать «геройство».
В январе 1940 года истекал срок подачи евреями деклараций об их имуществе. Предполагалась полная конфискация. Все больше поговаривали о выселении евреев в гетто. Посовещавшись с друзьями, а в их числе были Анна и Моника Жеромские, Мириам — Зенон Пшесмыцкий, Мария Домбровская, Ян Лорентович, — мать с бабкой пришли к выводу, что надо спасать книжный магазин и издательство и таким образом обеспечить жизнь владельцам, авторам и работникам. Был составлен фиктивный акт, датированный тремя годами раньше, о якобы передаче в виде компенсации за долги всего движимого и недвижимого имущества издательства Анне Жеромской — вдове писателя. Книжный магазин на Мазовецкой получал отныне и новое название: «A Zeromska. Buchhandlung und Antiquariat — Blumenstrasse 12». Мать с бабушкой там отныне не должны показываться. Я верещала: «Почему Гитлеру больше нравится пани Жеромская, а не моя бабушка?» И грозилась: «Как только война закончится, встану на Мазовецкой и буду кричать: „Это наш книжный магазин. Наш!“».
Весной 1940 года начали возносить стены, отделявшие часть города, где жили евреи, от его центра. Преследования и репрессии против евреев усилились. Рос страх за будущее. Мальчишка из Дома сирот принес бабушке букет, источающий аромат весенней сирени, с записочкой от Януша Корчака: «Когда пылают леса, надлежит помнить о розах», переиначившего известную поговорку: «Когда пылают леса, не думают о розах».
В июне 1940 года из Польши вместе с матерью уехал Роберт Оснос. В Бухарест. К отцу. Через Берлин. Редким людям уже удавалось выбраться из оккупированной Варшавы. Просто чудо, что отъезд удался. Чтобы он состоялся, понадобилось соединить две сверхчеловеческие энергии: отца и матери. Юзеф Оснос во второй половине сентября 1939 года перешел румынскую границу и добрался до Бухареста. Там благодаря необыкновенной предприимчивости и знанию дела ему сразу же удалось раздобыть работу в фирме, торгующей автомобилями. После первой же операции, которую удачно провернул, он на все заработанные деньги у лучшего портного сшил себе костюм, пальто и дюжину рубашек. Одежда и манера поведения всегда производили впечатление на служащих. Когда он появился в еще функционирующем польском посольстве, чтобы выяснить, как ему переправить из Польши жену и сына, очарованные им секретарши направили его в отдел виз румынского Министерства иностранных дел. Там он, в свою очередь, безупречным французским так обаял самого министра, что получил необходимое разрешение на румынские визы для семьи. Эта промесса — потрясающее сокровище — в Варшаву пришла в феврале 1940 года.
