Первой, как свидетельствует пожухлая бумажка бабушки, была Подкова Лесьна. С ноября по декабрь 1940 года. Ничего об этом не помню. А должна бы. Мне шесть лет. Позднее появился Жбикувек под Прушковым — небольшое именье тогдашнего тестя Моники Жеромской доктора Зелиньского, который в 1940 году сдал свой особняк женскому монастырю Конгрегации Непорочного Зачатия Пресвятой Девы Марии. Они и приютили нас. Там мы проживали с декабря 1940 до марта 1942 года. Из этого пребывания кое-что запомнилось. Сумасшедшая езда на санях по окружавшим нас пригоркам. Беготня по весенним болотистым лугам, среди цветов, которые росли прямо у меня над головой. Богослужения в близлежащей церкви и жгучее, умоляющее смилостивиться над нами пение: «Матерь Душевная, людей Заступница, да отзовется плач сирот в Твоем милосердии. Изгнанники Евы мы, к Тебе взываем. Смилуйся, смилуйся над нами. Чтоб нам не скитаться». Слова этого песнопения соответствовали нашему положению буквально, и я выпевала их с таким старанием, что на меня оглядывались. По-видимому, пребывание где-то в стороне, в отдалении от Варшавы на несколько десятков километров, представлялось таким безопасным, что меня не успели даже предупредить, чтоб не обращала на себя внимание. Помню старый одичавший парк. Темные пруды, к которым запрещено было приближаться. Сено, которое везли с поля на телеге с решеткой по бокам. И скакание по этому сену в огромном овине.
Я до смерти боялась пана Глазера, который был в поместье за хозяина. Мне ежедневно напоминали, как я должна выказывать ему предупредительную вежливость, стараться ничем его не злить. А раздражался он по любому поводу, особенно когда я заглядывала в овин или лазила на чердак. Мы часто играли с его дочерью, моей ровесницей. Ее звали Цинка, она была милой девочкой, но любила меня дразнить. Однажды я не выдержала. Или меня бес попутал. Когда в очередной раз она начала мне докучать, я схватила ее руку и со всей силы укусила за палец. Она завопила как резаная, и крик ее разносился во все стороны. Вспыхнул жуткий скандал. Сначала пан Глазер кричал на меня, потом на мать и бабку, которые, перепуганные, прибежали на шум. Я решила, что наступил конец света. Нас выгонят, и если мы пропадем, то по моей вине.
В следующем воспоминании мы бежим ночью, в панике, куда-то через болото, в неизвестном направлении. Это тогда из рук у меня выскользнул целлулоидный Михал, любимая кукла, которую я взяла с собой в дорогу. Я хотела его поискать, поднять, но на это нет времени. Мою руку цепко держат, не выпуская, и я спешу дальше. Знаю одно: надо торопиться, чтобы нас не догнали. И вот так, не проронив ни слезинки, я бросила Михала в луже, а с ним вместе и свое детство.
Многие годы я не переставала удивляться: «Как это так? Пан Глазер выгнал нас вон, ночью, на поругание гитлеровцам, всего лишь за укушенный палец Цинки? Разве это не слишком?» Наверное, мне не раз и не два объясняли, что этот ночной побег ничего общего с моей выходкой не имеет. Все случилось гораздо позже, было вызвано предупреждением: гестаповцам стало от кого-то известно о нашем пребывании в Жбикувеке, — вот-вот сюда нагрянут, надо немедленно бежать. Но все равно чувство вины осталось. И непонятная жалость к пану Глазеру, а иногда мне казалось, что его вовсе не существовало и всю эту историю я просто выдумала.
Я так подробно расписываю этот эпизод благодаря тому, что недавно, к моему вящему изумлению, Жбикувек — туманный маяк, выплывший словно из забытого сна, материализовался, обрел краски и заиграл патриотически-конспиративным сиянием. А произошло это благодаря стараниям Эны — сестры Конгрегации Непорочного Зачатия Пресвятой Девы Марии из монастыря в Ярославле. Она как-то мне позвонила: «Ты меня помнишь?» Нет. Но зато все отлично помнила она. Во время оккупации она была молоденькой послушницей этого монастыря, его местоположение было в Варшаве на улице Казимежовской. Сегодня Эна — живой хроникер деятельности этого Ордена. Собирает материалы. Пишет воспоминания. Последнюю книгу издала под примечательным названием «Где любовь дозревала до героизма», ее в полном смысле слова героиня — сестра Ванда Гарчиньская, настоятельница варшавского монастыря. Это благодаря ее мужеству в монастырском интернате скрывали десятки еврейских девочек.
Сестра Эна держит в голове имена всех воспитанниц, переписывается с ними, следит за тем, чтоб под держивали друг с другом связь. Я признательна ей за множество бесценных сведений. Она прислала мне копию написанного ей письма из Духниц от Юзефа Кильяньского, рассказавшего об оккупационных судьбах Жбикувека.
