В саду памяти полностью

В монастырской трапезной пахнет кофе и слегка подгоревшей овсянкой, девчонки со смехом гоняются по коридору. Весь интернат живет приготовлением к Рождеству, создается вертеп. Спектакль полностью был написан и поставлен Зосей Орловской — в действительности Зофьей Ростворовской, которая разучивала с нами роли. Представление задумали дать перед городской публикой: родственниками и знакомыми воспитанниц. Девочки-еврейки тоже захотели принять в этом участие. И тогда добрая панна Зося придумала им роли придворных при дворе трех экзотических Королей. Цветные тюрбаны и намалеванные лица должны были замаскировать внешность. Я изображала негритянского пажа и вымазанная черной краской, могла себе позволить пощеголять гимнастическими упражнениями. Сообщения свидетелей, которые собрала в своей книге сестра Эна, напоминают мне сегодня о менее забавных происшествиях. Анна Калиская пишет: Однажды в приемную монастыря явились три фальксдойча с требованием выдать маленькую Ольчак, мать которой — еврейка. Сначала осмотрели всех детей, чтобы сравнить с имевшимся при них описанием — с ним пришли — ее конкретных примет. Но эту девочку, как и нескольких других, происхождение которых можно было легко распознать, сестра Ванда спрятала в затвор на втором этаже, а остальные должны были продефилировать в приемную. Потом начался обыск дома. Партерный этаж, первый. Обход сопровождала сестра Ванда. Объяснение, что на втором этаже есть помещение, куда посторонним вход строго воспрещен, было встречено молчанием. И три немца начали подниматься по лестнице. Мы остались на первом этаже. И сегодня слышу эти тяжелые шаги, — помню охвативший нас жуткий страх, мы же хорошо знали, что сделают они с ней и с детьми. Некоторые сестры молились в часовне — шаги приближались. Потом вдруг тишина и спокойный голос сестры: «Напоминаю вам еще раз: здесь — затвор». И снова тишина, в которой, казалось, замерло все, что было вокруг нас и в нас. А потом шаги вниз. Ушли.

Тогда Ирэна Грабовская, по просьбе сестер, забрала меня из монастыря и отвезла в Прушков к пани Янс.

Дружба моей семьи с Янсами продолжалась в течение всех лет войны, но и после мы не прерывали общения, почти родственного, полного безмерной благодарности со стороны моих близких. Невозможно понять не только героизм пани Мушки, но и то пренебрежительно презрительное отношение к опасности, которое ей было свойственно. Ее история, столь типичная для того времени, еще раз доказывает, сколько мужества было в женщинах, у которых война отняла право на подлинное существование и которым в одиночку приходилось тянуть семью. Красивая и молодая дама в те прушковские времена была уже вдовой и матерью троих детей. Ее муж, инженер Артур Янс, занимал до войны высокий пост в «Konigshutte» в Хожове. Имея немецкую фамилию, не захотел стать рейхсдойчем. Чтобы избавиться от оказываемого на него давления, вместе с женой и малолетней дочерью Кристиной бежал в Варшаву, где родилась уже вторая дочь — Ася. В 1941 году он заболел менингитом и умер. Через два месяца после его смерти родился Юзя. Непонятно было, как женщине жить — без профессии, непривыкшей работать, одной с тремя детьми. Проживавшие в округе родственники помогли открыть магазинчик по торговле мармеладом по карточкам, а также там продавался смалец, печенье, больше похожее на глинозем, уксус, карбид и древесный уголь на растопку. В задней части магазинчика, по просьбе кузена из Хощувки, Мушка и устроила мою мать, а потом на несколько недель приютила и меня.