В июне 1943 года, в День Святого Духа, который у нас еще называют «зеленым праздником», я ехала вместе с Ирэной Грабовской навещать мать и бабушку. В пригородном поезде к нам прицепился какой-то мужик. Балагурил. Пытался втянуть в разговор. Ирэна, которой было не привыкать к мужским шуточкам, сумела отделаться от назойливого приставания и довольно резко его оборвала. А я поддалась на его заискивания: «Иоася, — говорил он мне. — Почему ты не хочешь со мной разговаривать? Ведь я прекрасно знаю твою мамочку. И бабушку. Бабушку зовут Янина Морткович, верно? У нее был книжный магазин на Мазовецкой, верно? Она и теперь живет вместе с твоей мамой. А ты сейчас едешь к ним, верно?» Ему удалось подобрать ко мне ключик и вытянуть из меня утвердительный ответ пусть только в виде улыбки или кивка головы. Откуда он взялся? Узнал, что я нахожусь в монастыре? Выследил Ирэну и, сопровождая ее, сел с нами в тот же поезд? Когда мы выходили, он помахал нам рукой и исчез. А мы двинулись в свою сторону. Едва я успела крикнуть с порога: «Это мы!» — и броситься матери на шею, как он уже стоял в дверях. Шел за нами окольными путями. Мы привели его прямо к цели.
Куда меня отправили во время переговоров с ним? Наверное, велели побыть во дворе. Что я испытывала, осознав, что по собственной глупости привела его к нам на нашу погибель? До чего они договорились во время этого разговора? Какая сумма? Какие сроки? Я не хотела возвращаться в Варшаву с Ирэной. Хотела остаться с бабушкой и мамой. Ждать вместе с ними денег, которые обязалась раздобыть Ирэна. Но меня отговорили, убедив, что я должна внять благоразумию. А поскольку меня мучила совесть, я согласилась. При этом они должны были мне пообещать только одно. После моего отъезда они не примут яда. Почему-то больше всего на свете я боялась именно этого. И послушно вернулась в монастырь. К занятиям по грамматике и французскому. К игре в лапту. Сегодня мне не понять, как нам удавалось жить вот так в двойном измерении, в двух реальностях сразу, играя две роли одновременно.
Все закончилось не самым худшим образом. Шантажист терпеливо дождался денег, не донес в гестапо, маме с бабушкой не надо было нарушать данного мне обещания. Но наша следующая встреча состоялась только через два года.
Подваршавские окрестности уже не гарантировали безопасности. И тогда друзья нашли для бабушки и матери новое укрытие. С июля 1943 года они стали жить в профессорском здании Варшавской политехники на Кошиковой улице 75, в комнатке на задах здания. Вход был замаскирован тяжелыми полками с книгами. Посвященный сторож приносил обеим еду, и это был единственный контакт с внешним миром. Они не выходили отсюда четырнадцать месяцев.
Нельзя подходить к окну. Разговаривать только шепотом и двигаться бесшумно. Как проводили они время? Чтобы не забыть языки, один день говорили по-французски, другой — по-немецки, третий — по-русски, четвертый — по-английски. Вспоминали стихи, прочитанные книги, виденные когда-то картины, совместные поездки. Мысленно возвращались к прошлому. Строили планы на будущее. Мама писала роман «Светотень» — историю одного пленэра в Казимеже на Висле. Бабка переводила очередной том Лофтинга: «Возвращение с Луны доктора Дулитла». Не возненавидели друг друга. Не сошли с ума. Не покончили с собой. И даже хватило сил пережить то, что ждало их впереди.
Несмотря на их внутреннюю дисциплину, теплившаяся в их душе надежда начала потихоньку таять. Бабушке было тогда шестьдесят восемь, матери — сорок один Седьмое по счету укрытие. Вот уже четыре года их гнала смерть. Гитлеровцы все с большей ожесточенностью преследовали оставшихся в живых евреев. Столько погибло! А им удавалось спасаться. Почему?
В одно они верили неукоснительно: девочка должна выжить. А потому извечная свойственная им предусмотрительность заставила упорядочить земные дела и оформить меня единственной наследницей фирмы и ее традиций. Пожелтевший листок канцелярской бумаги с двух сторон исписан круглым, мягким почерком матери, и это, пожалуй, самое пронзительное из того, что сохранилось для меня на память в семейных бумагах.
