Следующим этапом во все набирающей силы истории нашей семьи стала поездка в Тоскану. Идея принадлежала Монике Быховской-Холмс, соучредителями стали Роберт Оснос и Максим Валецкий. В апреле 2000 года, накануне пасхальных праздников, мы пустились в путь. Из Варшавы. Из Кракова. Из Нью-Йорка. Из Сан-Франциско. Из Москвы. Из Бостона. И даже из Стокгольма, где на какой-то конференции была Дебора, дочь Моники. Когда мы прибыли на место, оказалось, что из двадцати шести человек, откликнувшихся на наш призыв, двадцать — потомки Юлии и Густава. И тогда Дуглас Холмс, муж Моники, один из инициаторов встречи, когда все мы уже сидели за столом с приготовленными им для нас макаронами, поднял первый тост в честь этой четы — сына венского раввина и дочери варшавского купца.
— Просто чудо, — сказал он, — что после двух мировых войн, стольких исторических и жизненных перипетий за этим столом собрались представители пяти из девяти их детей. Мы переглянулись. В самом деле.
Самую старшую — энергичную и деловую Флору, представлял правнук Марек Бейлин — сотрудник «Газеты Выборчей».
Покладистую и меланхоличную Гизеллу — двое внуков: Роберт и Моника, четверо правнучек: Гвин — экономистка, Жан — юристка, Дебора — тоже юристка, Памела — студентка, изучающая медицину, и праправнук — четырехлетний Эли.
Янину представляет внучка, то есть я, Иоанна, правнучка Катажина — журналистка и переводчица, и праправнучка шестнадцатилетняя Мария.
Максимилиана Горвица — российско-американская группа из пяти человек. Из Москвы прилетел его сын Петр Максимилианович — химик, его дочь и внучка Максимилиана Лена — бизнесмен, из Сан-Франциско — внук Максимилиана Максим — бизнесмен и две правнучки: двадцатилетняя Аня — дочь Лены и четырнадцатилетняя Таня — дочь Максима.
Самую младшую сестру — Камиллу — представляла внучка Нина — сотрудница Варшавского университета, и трое правнуков: Петр — работавший в сфере информатики, биолог Мария и семнадцатилетняя Ася.
Не было пятнадцати человек (и это не считая потомков Розы, с которыми ни у кого из нас нет никаких контактов). Прежде всего — старейшины рода — Янека Канцевича, а также Пьера Пфеффера — из Парижа, которого не удалось уговорить приехать на этот съезд. Не назвать всех отсутствующих. Но и без них в тосканской столовой царила кутерьма, к которой шесть супружеских пар приглядывались не без любопытства. Не буду пересказывать разговоров, которые велись за столом сразу на пяти языках и до поздней ночи. Не скажу, и сколько выпили кьяньти — некоторые из нас виделись друг с другом впервые. Сразу и не сообразишь, кто из нас к какому поколению принадлежит. А какой взять тон? Серьезный или шутливо-комичный? И как в данной ситуации сломить собственную настороженность: позволить себе растрогаться или лучше держать себя в руках? К счастью, спасло наше природное чувство юмора. Два дня, в течение которых проходил процесс сближения, стали опытом трудным и слишком сложным, не поддающимся простому рассказу: тут парой фраз не отделаешься. Но на одном событии мне хочется все же остановиться.
Как-то вечером Роберт Оснос по случаю своего семидесятилетия устроил праздничный ужин и как психиатр предложил нам разыграть нечто вроде спектакля — довольно рискованного психологически. Пусть каждый из присутствующих скажет несколько слов о себе. Поначалу все растерялись — от удивления. А потом стали по очереди говорить. Первой от волнения расплакалась моя дочь Кася. За ней Моника. А потом все — кто не стесняясь этого, кто незаметно от других — стали утирать слезы. В этом была какая-то мистика: словно бы здесь и сейчас мы давали отчет о нашей жизни не только перед собравшимися за столом, но и перед нашими общими предками.
Моя внучка Мария, когда подошла ее очередь, свою речь начала с благодарности жизни, в которой есть место радостным сюрпризам — она для себя открыла столь большую и неизвестную доселе родню. Еще совсем недавно мир представлялся ей чужим и огромным. Но теперь она чувствует себя в полной безопасности. Как дома. Ибо отныне знает, что в странах, даже таких далеких, как Россия и Америка, у нее много близких.
