Теперь каждую пятницу Янина носила брату посылки, книги и письма на улицу Кручую, в часть жандармерии. Мать писала:
Обе они ходили и на свидения в Цитадель. Влажные, толстые стены, разговор через решетку при страже бабушка до конца своих дней вспоминала с ужасом. Макс очень изменился, был хмур. Как-то незаметно утратил свою утомляющую порой, но обаятельную склонность к шуткам и анекдотикам. Что-то его угнетало. И что-то сильно задело. Неужели на него так действовала тюрьма?
Грабец пишет, что именно тогда произошла резкая идеологическая переориентация Горвица. Апологет польскости, романтик, мечтавший о независимости, он вышел на свободу другим человеком. Стал подчеркивать свое еврейское происхождение, идеализировать достоинства евреев, реагировать на любую попытку их критики, отрицая смысл ассимиляции. По существу, это был глобальный пересмотр убеждений.
Совершившаяся перемена, по-видимому, возникла в результате пережитого им неприятного инцидента во время ареста. Когда он начал «выставляться», его как «жида пархатого» сильно избила полиция. В ироническом тоне Грабеца не чувствуется ни особой симпатии, ни сочувствия к партийному товарищу. Я хорошо понимаю, никому не захочется называться «пархатым» ни по-русски, ни по-польски, ни на любом другом языке в мире. Выходит, придется выискивать какие-то иные возможности, чтобы заняться проблемами, которые, получается, волнуют только его одного, раз прежние товарищи по борьбе, не будучи евреями, старались их обходить.
Обо всем этом Макс ни с кем в семье не говорил. Учил английский, переводил «Науку и гипотезу» Анри Пуанкаре и под псевдонимом писал статьи в варшавские газеты. Моя будущая бабушка стремилась ускорить бег времени, растянув работу по переводу все тех же «Метафизических систем».
Наконец, в Варшаве появился Якуб. Он вернулся на работу в банк, и продолжились беседы с милой панной. Отныне их связывала не только эстетическая общность, но и совместно пережитое время страха и тоски. Но ни о каких признаниях по-прежнему ни слова. К концу июля удалось найти способ освободить под залог Макса из тюрьмы. Мать, боясь, наверное, что в Варшаве он вновь влезет в какую-нибудь политическую авантюру, послала его под надзором Янины на отдых в Друскеники. Как тут не насладиться свободой! Он напропалую флиртовал с девушками, совершал большие пешие прогулки, заводил новые знакомства, по целым дням дискутировал, если находился приятный собеседник.
По утрам Янина, сидя за столиком под огромным дубом, занималась своим переводом, после обеда шла гулять берегом Немана, глядя в небо и размышляя. Из Варшавы приходили великолепно оформленные журналы «The Studio».
В августе 1900 года мать, обеспокоенная, что знакомство ее дочери ограничено человеком черт знает какого происхождения, да еще и неимущим, забрала дочь из Друскеник и повезла в Париж. Там как раз была Международная выставка, приуроченная к новому столетию. Обе с удовольствием участвовали в чудесных развлечениях, со страхом глядели на монстра — самое большое явление в области техники, названное Эйфелевой башней, посещали парижские музеи, художественные выставки, магазины мод. Янина, обожавшая путешествия, была бы просто счастлива, если б не цель поездки. Парижские тетки с молчаливого согласия матери все настойчивее искали кандидата в мужья для племянницы, придумывая случайные встречи с самыми разнообразными кавалерами. В конце концов нашлась, как казалось, идеальная партия. Швейцарский еврей, инженер, проживавший в Женеве, который, конечно же, был не прочь жениться на образованной девушке. И добрая Амалия Ситроен дала большой семейный обед, на который пригласила инженера, усадив его рядом с Яниной.
