Все собрались тогда по весьма печальному поводу. В тот день жандармы препровождали Макса из Цитадели на Петербургский вокзал. Оттуда под их эскортом его отправляли в Сибирь. По пути ему разрешили зайти домой попрощаться с матерью. Безусловно, такая любезность стоила щедрой взятки. Залог, благодаря которому год назад он был освобожден из-под ареста, пропал: оказавшись на свободе, Макс вернулся к партийной работе, вновь был схвачен и на сей раз приговорен к трем годам ссылки.
Его должны были доставить к месту назначения по этапу, а это значило — многомесячный переход от одного города к другому в обществе закоренелых преступников и злодеев, в холоде и голоде. С негнущейся и укороченной ногой он никогда бы такой дороги не выдержал. И тогда мать, не долго думая, отправилась в Петербург. Она не знала русского, никаких знакомых у нее не было, но она так долго стучалась в министерские двери — от одной к другой, не жалея денег на подкуп служащих, что выхлопотала разрешение ехать сыну пассажирским поездом за свой счет и в сопровождении конвоя.
Это посещение материнского дома тоже, по-видимому, было оговорено. Ведь не случайно же Юлия пригласила фотографа увековечить прощальный визит. Она боялась, что не дождется возвращения сына, и хотела сохранить на память последнюю их встречу. Неужели жандармы нужны были в кадре только для того, чтобы не спускать глаз с арестованного? Или их присутствие подчеркивало драматизм ситуации? Мысль о трехлетней разлуке разрывала близким сердце. В присутствии представителей власти слезы сдерживаются, но, когда узника уводили, женщины отчаянно зарыдали. Заплакали и дети, спрашивая взрослых:
— За что дядю Макса отправляют в Сибирь?
— Он борется за свободную Польшу, — отвечала Янина, моя будущая бабушка.
— Нет, — поправила ее Камилка, — он борется за социализм.
Сцену эту запомнила и записала в своих воспоминаниях племянница Макса — Маня Бейлин. Событие, свидетелем которого она была, оказало влияние на всю ее последующую жизнь. В тот день она впервые услышала слово «социализм». Она пишет, что, хоть не понимала тогда, что оно значит, само слово ассоциировалось для нее с великим и святым делом, за которое стоит бороться и ради которого стоит идти на муки. С этого сентябрьского дня дядя-революционер для нее — непререкаемый авторитет и образец для подражания. А десять лет спустя она сама станет социалисткой. Потом, по его же примеру, — коммунисткой. При всех драмах, свидетельницей которых ей пришлось быть, при всех трагических переживаниях, выпавших на ее долю, это слово, по собственному ее признанию, навсегда сохранило свое очарование, так обаявшее ее в детстве.
Но что собственно это слово означало? Как можно заключить из стычки между сестрами, каждая «социализм» понимала по-своему. Для Камилки — это борьба за социальную справедливость. Для Янины — за государственную независимость. В их споре нашла отражение полемика, которая долго велась среди польских социалистов и не могла не привести к драматичному расколу ПСП. Здесь же, на семейном форуме, разницу во взглядах определяли не столько идеологические параметры, сколько возрастные и психологические — различные у каждой.
Камилка по природе была уравновешенной, деловой, впечатлительной, но не сентиментальной. Моложе Янины на шесть лет. Ее поколение все настойчивее требовало перемен — политических, общественных и гражданских. Лозунг «Свободу женщине!» для нее не пустой звук; с детства она мечтала стать врачом и считала, что имеет полное право сама выбирать свой жизненный путь. Вступив во время учебы в ПСП, разделяла взгляды тех деятелей, кто утверждал, что получение независимости не решит всех проблем. Только мировая революция может уничтожить эксплуатацию, нищету, классовую и этническую дискриминацию.
У Янины ни темперамента, ни ментальности революционерки нет. Она сформировалась под влиянием наставников-позитивистов, которые проповедовали терпеливую работу во имя будущего. Была обязана своим учителям горячим патриотизмом и требованием гражданской активности. Однако к аскетизму склонности не испытывала, любила красивую жизнь, изысканные туалеты, изящные вещи, путешествия и отказываться от своих увлечений ради всеобщего блага никак не намеревалась. Патриотические мечты выражались ею в довольно восторженном виде, правда, характерном для ее эпохи. На педагогических занятиях, которые она вела с детьми своих родственников, она говорила маленьким племянницам: «Когда Польша воскреснет, мы все наденем белые платья, распустим волосы, на голове у нас будет венок из цветов, и мы станцуем танец радости. А после будем стараться сделать все возможное, чтобы наша отчизна стала самой красивой и счастливой страной в мире». Макс и Камилка считали, и не без оснований, что такое ее представление о будущем чересчур туманно.
